Страница 148 из 374
Трикстер в советской культуре, как уже говорилось, однозначно воспринимается как привлекательный персонаж, тогда как Шариков столь же однозначно написан как герой, вызывающий отвращение и негодование автора и читателя. Но все-таки Шариков – тоже трикстер, недаром он наиболее полно соответствует модели трикстера, описанной К. Г. Юнгом почти через тридцать лет после создания «Собачьего сердца» в статье «О психологии образа трикстера», вышедшей в коллективной монографии 1956 года, с которой, собственно, и начинается научное изучение трикстера. По Юнгу, трикстер представляет собой отражение «абсолютно недифференцированного человеческого сознания, которое соответствует душе, едва оставившей животный уровень»
292
[Юнг К. Г. O психологии Трикстера // Радин П. Трикстер. Исследование мифов североамериканских индейцев с комментариями К. Г. Юнга и К. К. Кереньи / Пер. А. Тавровского и В. Кирющенко. СПб.: Евразия, 1999. С. 271.]
. Однако при этом трикстер также является «одновременно Богом, человеком и животным»:
Он и недочеловек, и сверхчеловек, бестия и божество, а самая главная и бросающаяся в глаза его черта – его бессознательность. <…> Он настолько не осознает себя, что даже в его теле нет единства: его руки дерутся друг с другом. Он отделяет от себя анус и доверяет ему выполнение определенного задания. <…> Из своего пениса он делает всевозможные полезные растения. Это демонстрирует нам его изначальную сущность Творца, ибо мир был создан из тела бога.
С другой стороны, он во многих отношениях глупее животных и постоянно попадает то в одну, то в другую нелепую ситуацию. Хотя он и не зол по-настоящему, он вытворяет самые жестокие вещи лишь из откровенной бессознательности и несвязанности <…> Трикстер – это примитивное космическое существо божественно-животной природы, с одной стороны, превосходящее человека благодаря своим сверхчеловеческим качествам, а с другой – уступающее ему из‑за своего неразумия и бессознательности
293
[Там же. С. 277–278.]
.
Этот набор характеристик действительно кое-что объясняет в логике «Собачьего сердца». Трансформация животного в трикстера проливает свет на разрыв между симпатичным псом Шариком и бездумным разрушителем Шариковым. Формула «Бог + человек + животное» вполне описывает Шарикова как синтез Шарика, Клима Чугункина и творческого гения профессора Преображенского («во время этих обедов Филипп Филиппович окончательно получил звание божества» [2: 147–148], «Профессор Преображенский, вы – творец!» [2: 164]). В этом синтезе, как доказывает Булгаков, побеждает Клим Чугункин, чьи черты активируют худшие свойства животного (бессознательного) и полностью вытесняют «супер-эго» рациональности, воплощенной Преображенским.
Преображенский, а вслед за ним и постсоветский читатель видит в Шарикове лишь недочеловека:
– Вы стоите на самой низшей ступени развития, – прокричал Филипп Филиппович, – вы еще только формирующееся, слабое в умственном отношении существо, все ваши поступки чисто звериные, а вы в присутствии двух людей с университетским образованием позволяете себе с развязностью совершенно невыносимой подавать советы космического масштаба и космической же глупости о том, как надо все поделить, и вы в то же время наглотались зубного порошку!.. (2: 184–185)
Однако в этом трикстере несомненны и черты «божества». Дело лишь в том, что демиургические свойства трикстера переведены Булгаковым на язык политики, и примитивные рефлексы человека-собаки представлены в повести как строительный материал, из которого создается (усилиями Швондера и ему подобных) новое советское мироздание.
Наконец, юнговская концепция трикстера также проливает свет на двойнические отношения, связывающие Шарикова и Преображенского («спасителя»): и тот и другой претендуют на роль мессии, принесшего спасение человечеству. Правда, если мессианство Преображенского представлено как концентрированное выражение модерности с ее властью науки, то мессианское послание Шарикова, напротив, состоит в полном отказе от каких бы то ни было ограничений, предполагаемых современной цивилизацией: «Все у вас как на параде <…> Мучаете себя, как при царском режиме» (2: 182).
Конечно, Преображенский – не трикстер. Если Шариков, как и положено трикстеру, воплощает хаос («разруха»), то Преображенский стоит за порядок – дореволюционный, цивилизационный, культурный. За хаосом в сознании и поведении Шарикова мерцает концепция модерности, которую Булгаков считает доминирующей после большевистской революции, – именно на нее обращена его сатира, именно поэтому трикстер в «Собачьем сердце» окрашен в негативные тона. Однако двойнические отношения между Шариковым и Преображенским подрывают бинарную оппозицию между порядком и хаосом, между божеством (науки) и его комической тенью.
И хотя Шариков выглядит как исключение на фоне других булгаковских трикстеров, на самом деле «Собачье сердце» задает парадигму трикстерского дискурса у этого писателя. Фактически во всех своих значительных произведениях Булгаков заново изобретает коллизию
король/шут
, и его трикстеры – это, как правило, придворные шуты. Сам спор между Преображенским и Шариковым о порядке и разрухе напоминает комедийно-серьезные споры между королем и шутом у Шекспира. Аметистов из «Зойкиной квартиры» – шут при «королевской чете» Зойки и Обольянинова. Дымогацкий – Кири-Куки – шут при всесильном цензоре Савве Лукиче. Мольер из «Кабалы святош» обречен на роль шута при короле Людовике. В «Иване Васильевиче» пара короля/шута явлена наиболее гротескно – это Бунша, по-шутовски заменяющий царя Ивана Васильевича, и при нем умный шут (и вор) Жорж Милославский. Казачий генерал Чарнота из «Бега» может быть понят как шутовской двойник мрачного короля – белого генерала Хлудова. Наконец, в «Мастере и Маргарите» роль Коровьева и Бегемота как шутов при Воланде объявлена прямо и открыто, а сам Воланд выступает как король-философ, обосновывающий проказы своих шутов.