Страница 143 из 374
Если взглянуть на центральных и периферийных персонажей романа как на целое, нетрудно разглядеть всеобъемлющую иерархию различных типов цинизма. Цинические «выживанцы», такие как вездесущая Аннушка или большая часть публики на сеансе черной магии, занимают исходный, базовый уровень этой иерархии. Затем следуют «умеющие жить» – отличные семьянины и моралисты, не отказывающие себе в том, что само идет в руки – прежде всего взятках, но не только: это и домоуправ Никанор Иванович Босой, и буфетчик Андрей Фокич Соков, и Максимилиан Поплавский, дядя Берлиоза из Киева. На следующем уровне располагаются те, кто превратил искусство в выгодную кормушку, – именно эти персонажи представляют самый массовый объект проделок свиты Воланда: тут и директор Варьете Степа Лиходеев, и конферансье Жорж Бенгальский, и глава фантастической «акустической комиссии» Аркадий Аполлонович Семплеяров, и весь штат Комиссии зрелищ и развлечений. Те интеллектуалы, которые добились высокого положения в советском партийно-идеологическом аппарате, занимают один из нижних кругов булгаковского ада; среди них «пролетарские» критики – гонители Мастера: Латунский, Лаврович и Ариман, поэт Рюхин, весь МАССОЛИТ и его глава Михаил Берлиоз. Ко всем ним в полной мере относятся слова Мастера о статьях, в которых бранили его роман: «Мне все казалось, – и я не мог от этого отделаться, – что авторы этих статей говорят не то, что они хотят сказать, и что их ярость вызывается именно этим» (5: 142). Крайнюю степень цинизма – циническую власть – представляют доносчики и правители: Алоизий Могарыч, барон Майгель в московских главах, Понтий Пилат, Каифа, Иуда в иерусалимских.
Воланд и его свита не противоположны этой цинической пирамиде. Скорее, как трикстеры, они воплощают наилучшие и наиболее привлекательные стороны цинического разума, таким образом обеспечивая комическое оправдание (или даже ироническое благословение) тем, над кем они смеются и издеваются. Игнорирование этой функции Воланда и его спутников или интерпретация их действий как формы морального возмездия по отношению к злодеям приводит к многочисленным противоречиям. Многие поступки Коровьева и Бегемота никак не соответствуют этой логике, выглядя просто бессмысленными. За какие грехи наказан профессор Кузьмин, к которому обращается Соков, узнав, что он должен умереть от рака? В чем педагогический смысл превращения Варенухи в вампира? За что наказан кассир Варьете, доставивший вместо денег резаную бумагу?
Все эти вопросы будут сняты, если вместо поисков морального смысла проделок Воландовой свиты мы будем относиться к этим персонажам как к коллективному супертрикстеру. Этот супертрикстер в моральном отношении ничем не лучше своих жертв, но его (их) цинизм освобожден от прагматики (деньги – бумага, одежда – тлен) и выступает в виде чистой игры. Посредством игры Воланд и свита демонстрируют относительность ценностей и поэтому не делают различия между «добром» и «злом» – о чем, кстати, свидетельствует и выбор гостей для весеннего бала. Конечно, противоречия остаются, и касаются они Мастера и Маргариты, но Маргариту трудно назвать образцом высокой морали, да и Мастер явно не Иешуа.
Ольга Поволоцкая права, когда пишет: «Клоунада, разыгранная <…> шайкой Воланда, – это то отражение, по которому виден весь механизм сталинской власти: все его фокусы, все приемчики, вся его бесчеловечная логика. Этот образ-отражение дистанцирует смотрящего на безопасное расстояние, не нанося ущерба разуму, не сводит с ума, потому что этот образ комический»
304
[Поволоцкая О. Щит Персея: Личная тайна как предмет литературы. СПб.: Алетейя, 2015. С. 116.]
. Но Воланд и его свита не только остраняют «нормальный» цинизм власти и конформизма. Они
воплощают
его как веселый микрокарнавал – их магия
всё
превращает в театральное представление, клоунаду, балаган, даже когда в нем участвуют силы НКВД с пулеметами. Избыток перформативности и отсутствие прагматики наиболее очевидны в трюках Коровьева и Бегемота, которые представляют самодостаточное эстетическое действие. К ним замечательно подходит определение поэзии как растраты ценного (потлача), по мысли Жоржа Батая: поэзия «означивает творение посредством траты. Ее значение поэтому близко к жертвоприношению»
305
[Bataille G. Visions of Excess: Selected Writings, 1927–1939 / Ed. and with an Introduction by A. Stoekl. Mi
. Этой характеристике вполне соответствуют гости на балу у Воланда (за исключением Фриды) – все они удостоились чести быть приглашенными именно потому, что их злодейства выходят за рамки прагматики, они избыточны, а потому обладают эстетическим значением, даже когда совершаются отпетыми негодяями (среди гостей, напомним, мелькают лица Малюты Скуратова и Генриха Ягоды).
Философия трикстерства артикулирована Воландом, во-первых, в его речи на балу (глава 23), а во-вторых, в его разговоре с Левием Матвеем на крыше Пашкова дома (глава 29). Впрочем, между этими монологами обнаруживается явное противоречие. Перед Левием Матвеем Воланд развивает мысль об относительности ценностей, и прежде всего добра и зла:
…что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей <…> Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из‑за твоей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп (5: 350).
В сцене бала, конечно, тоже звучит мотив относительности ценностей и взаимной обратимости бытия и небытия, однако его перекрывает очевидное
возмездие
циникам. Воланд приносит в жертву доносчика Майгеля и обращает издевательский тост к голове Берлиоза:
Мне приятно сообщить вам, в присутствии моих гостей, хотя они и служат доказательством совсем другой теории, о том, что ваша теория и солидна и остроумна. Впрочем, все теории стоят одна другой. Есть среди них и такая, согласно которой каждому будет дано по его вере. Да сбудется же это! Вы уходите в небытие, а мне радостно будет из чаши, в которую вы превращаетесь, выпить за бытие! (5: 265)
Неужели Берлиоз и Майгель хуже Малюты Скуратова или Ягоды? Вероятно, нет. По-видимому, Воланд своим жертвоприношением «маркирует»
наиболее типовые
для этого времени и места формы зла – в данном случае идеологический конформизм и доносительство. Но при этом осуждает ли он зло?