Страница 144 из 374
Скорее, Воланда и его свиту, как и положено шутам и королю, интересует власть. Собственно, первая сцена разговора с Берлиозом и Бездомным, которая традиционно понимается как насмешка над советским безбожием, гораздо в большей степени посвящена власти. На вопрос Воланда: «…ежели бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на Земле?» – ответом становится весь роман, а не простое утверждение о власти бога. Воланд и его шуты с необыкновенной последовательностью демонстрируют иллюзорность любой власти: каждый сталкивающийся с ними советский начальник лишается своего положения, а если и сохраняет, то сама его власть предстает пустой и бессмысленной – как власть председателя зрелищной комиссии Прохора Петровича, за которого с успехом управлял его пустой костюм. Ольга Поволоцкая видит в этом сходство с Большим террором, и оно, безусловно, присутствует, но проблема в том, что Булгаков идет гораздо дальше. Он-то убеждает читателя в том, что власть
вообще никому не принадлежит
и постоянно меняет своих «носителей». В какой-то момент огромная власть дана Мастеру, видящему сквозь время. В другой момент она передана его подруге Маргарите, ненадолго ставшей королевой весеннего бала Сатаны. На этом же парадоксе строится и столкновение Понтия Пилата с Иешуа Га-Ноцри: всесильный прокуратор Иудеи вдруг оказывается бессилен перед нищим философом, более того, он даже бессилен спасти несчастного от страшной смерти.
Воланд и его свита воплощают иллюзорность власти не только тем, как они низвергают советских начальников. Воланд постоянно
не может сделать
что-то важное – например, простить Фриду и Пилата, оговариваясь, что это «не по его ведомству», и поручая акты милосердия Маргарите и Мастеру соответственно. (Хотя Воланду хватает полномочий, когда он помогает самим заглавным героям – вероятнее всего, тоже из милосердия.) Вместе с тем он с раздражением реагирует на приказ Иешуа, передаваемый Левием Матвеем: лекция о тенях, которую Воланд читает посланнику, может быть понята как еще одно указание на иллюзорность всякой власти, в том числе и власти Иешуа: власть – это всего лишь тень, но и свет не принадлежит никому. То, что может быть принято за власть самого Воланда, это тоже не власть, а лишь право передавать, перераспределять иллюзию власти – именно поэтому его высказывания так противоречивы: он действительно воплощает
абсолютную относительность,
но не всех ценностей, а только тех, которые связаны с властью.
Положение Воланда как трикстера действительно «позволяет ему оказаться в самой середине зла и в то же время над ним. Зло представляется ему как нечто, что по сути вещей не может быть иным»
306
[Слотердайк П. Критика цинического разума. С. 283.]
, – как характеризует Мефистофеля Слотердайк. Эта позиция, по-видимому, может пролить свет на часто встречающуюся гипотезу о том, что Воланд является аллегорической репрезентацией Сталина. Дело не только в том, что такое предположение свидетельствует о некой запрограммированности прочтения романа, который непременно
должен
отражать отношение Булгакова к Сталину – очевидно, очень лестное для последнего. Проблема в том, что Воланд выступает скорее как
пародийный
двойник Сталина, нежели как его аллегория.
В речи на балу дьявол цитирует Сталина, чем, кажется, подтверждает гипотезу тех, кто видит в дьяволе отражение вождя: «Это – факт. А факт – самая упрямая в мире вещь» (5: 265)
307
[Отмечено А. Вулисом: «…Весь интонационный строй и лексический состав цитаты упрямо отсылают нас к манере речевого поведения Вождя и Учителя» (Вулис А. Поэтика Мастера // Звезда. 1990. № 11. С. 111).]
. Однако в следующей же фразе Воланда самоуверенность сталинской формулы резко снижена цитатой из Евангелия: «Каждому будет дано по его вере». Трикстер Воланд на наших глазах соединяет воедино фрагменты противоположных дискурсов – коммунистического материализма и религиозного идеализма, – апроприируя и тот и другой, сталкивая их друг с другом и демонстрируя их взаимную обратимость и подобие. Может быть, Воланд присваивает сталинский и христианский дискурсы только для того, чтобы продемонстрировать ограниченность их обоих?
Если добро невозможно без зла, то и материализм бессмыслен без идеализма, факты не имеют веса без веры, разрушение будет тенью созидания, что определяет и соотношение большевизма и христианства, трикстера и власти. И догматическому христианству, и советскому безверию Воланд противопоставляет трикстерскую эстетику растраты, которая парадоксально обнажает те ценности, которые растрате не подлежат:
И фрачники и женщины распались в прах. Тление на глазах Маргариты охватило зал, над ним потек запах склепа. Колонны распались, угасли огни, все съежилось, и не стало никаких фонтанов, тюльпанов и камелий. А просто было, что было – скромная гостиная ювелирши, и из приоткрытой в нее двери выпадала полоска света. И в эту приоткрытую дверь и вошла Маргарита (5: 267).
Именно здесь, в скромных декорациях частной жизни, звучит гордый афоризм о рукописях, не подлежащих горению. Но власть не принадлежит и рукописям. Они лишь свидетельствуют о
прохождении
того неуловимого начала, которое на время наделяет автора властью над целым миром, рождающимся на страницах рукописи, и она покидает автора после окончания книги, как покинула Мастера.
Вся история булгаковских трикстеров представляет собой рискованный эксперимент. Трикстер сначала появляется у Булгакова как саркастический оттиск новой советской нормативности – цинической и лишенной всяких признаков этического суждения. Постепенно трикстер вырастает в двойника и антагониста власти – любой, а не только советской, и одновременно – в двойника художника. Придавая трикстерским перформансам эстетическое значение, Булгаков наполняет их дополнительным смыслом: все его шуты
испытывают
идею власти, так же как всякая идея испытывается в серьезно-смеховых жанрах, по Бахтину. Но они испытывают и власть художника, вернее, границы его власти. Результаты этих испытаний многообразны, и каждое произведение Булгакова высвечивает новый аспект этой двойной критики.