Страница 122 из 374
[Риккардо Николози интерпретирует «растворение» Остапа в советской бюрократии, основанной на самозванстве, как гибель авантюрного героя и жанра плутовского романа. См.: Nicolosi R. Ostap Bender: From an Adventurer to a Bureaucrat. Transformations of the Early Soviet Rogue Narrative in The Twelve Chairs (1928) and The Little Golden Calf (1931) // Adventure Narratives in the Early Soviet Union / Ed. by R. Nicolosi and Brigitte Obermayr. Boston: Academic Studies Press, 2024. P. 116–138.]
.
Пародийно «архаичным» самозванцем является Васисуалий Лоханкин, недоучка, изгнанный из пятого класса гимназии, вообразивший себя вождем внутренней эмиграции и голосом русской интеллигенции. Символическая власть, присвоенная Лоханкиным, сводится к набору жестов: «голодовка», пятистопный ямб (традиционный размер поэтической трагедии), которым он высказывает претензии жене, и, наконец, публичная порка, которую он претерпевает, оправдывая ее «великой сермяжной правдой», говорящей «устами простого мужика Митрича» (2: 128), – всё это тропы интеллигентской либеральной мифологии. Как известно, этот персонаж вызвал гнев Н. Я. Мандельштам, увидевшей в нем насмешку над реальными страданиями интеллигенции
281
[«Время стерло специфику этих литературных персонажей, и никому сейчас не придет в голову, что унылый идиот, который пристает к бросившей его жене, должен был типизировать основные черты интеллигента. Читатель шестидесятых годов, читая бессмертное произведение двух молодых дикарей, совершенно не сознает, куда направлена их сатира и над кем они издеваются <…> Над „Вороньей слободкой“ смеяться грех. Люди в этом разрушающемся доме, конечно, одичали, и женщины, имевшие хоть какую-нибудь цену, не могли не удрать от своих мужей. Хоть рыбы и не всегда ищут, где глубже, но все же разгуливать им по песку не так просто… И легче всего смеяться над тем, кто уже задушен» (Мандельштам Н. Воспоминания. New York, 1970. С. 345, 347). Аналогичную точку зрения высказывал и А. В. Белинков. См.: Белинков А. Сдача и гибель советского интеллигента. М., 1991. С. 188–189.]
. Ей возражал Яков Лурье в книге «Край непуганых идиотов», вышедшей в Париже в 1984 году. По его мнению,
[б]лижайшая параллель Лоханкину – это, конечно, «кающиеся интеллигенты» 1929–1930 гг., не только усматривавшие глубокий смысл во всем происходящем, но выступавшие при этом от имени самой интеллигенции – с пафосом и самобичеванием. Такой была в те годы позиция Леонова, Эренбурга, Олеши
282
[Курдюмов А. А. В краю непуганых идиотов. Paris, 1983. См. также российское издание этой книги: Лурье Я. С. В краю непуганых идиотов: Книга об Ильфе и Петрове. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в С.-Петербурге, 2005.]
.
Думается, обе интерпретации этого персонажа имеют под собой основания. Двусмысленность характерна и для других случаев самозванства в романе: все они одновременно поддерживают и подрывают властную идеологию.
Самозванцем, конечно, является и бухгалтер Берлага: скрываясь от политической «чистки», он выдает себя за вице-короля Индии. То, что кажется традиционным проявлением самозванства, оказывается его инверсией – вместо того чтобы претендовать на власть, Берлага претендует на безвластие: он выдает себя за безумца, за нового Поприщина. В сумасшедшем доме он встречает самозванцев того же рода:
При виде посетителей больные проявили необыкновенную активность. Толстый мужчина скатился с кровати, быстро встал на четвереньки и, высоко подняв обтянутый, как мандолина, зад, принялся отрывисто лаять и разгребать паркет задними лапами в больничных туфлях. Другой завернулся в одеяло и начал выкрикивать: «И ты, Брут, продался большевикам!» Этот человек, несомненно, воображал себя Каем Юлием Цезарем. Иногда, впрочем, в его взбаламученной голове соскакивал какой-то рычажок, и он, путая, кричал: «Я Генрих Юлий Циммерман!»
– Уйдите! Я голая! – закричал третий. – Не смотрите на меня. Мне стыдно. Я голая женщина.
Между тем он был одет и был мужчина с усами (2: 157).
Общество самозваных сумасшедших, скрывающихся таким образом от властей, является пародийной утопией, где «можно все»:
– В Советской России, – говорил он, драпируясь в одеяло, – сумасшедший дом – это единственное место, где может жить нормальный человек. Все остальное – это сверхбедлам. Нет, с большевиками я жить не могу. Уж лучше поживу здесь, рядом с обыкновенными сумасшедшими. Эти, по крайней мере, не строят социализма. Потом здесь кормят. А там, в ихнем бедламе, надо работать. Но я на ихний социализм работать не буду. Здесь у меня, наконец, есть личная свобода. Свобода совести. Свобода слова (2: 160).
Как отмечает Ю. К. Щеглов, этот эпизод перекликается с воспоминаниями Швейка об идиллической свободе в сумасшедшем доме (2: 512), а также «в какой-то мере является ироническим эхом историй о революционерах, прятавшихся в психбольнице от преследований и ареста» (2: 509). Революционные мечты о свободе слова, совести и личности, таким образом, не только находят место в клинике для душевнобольных, но и служат – недолговременным – укрытием для бегства от власти, что указывает на парадоксальный характер такого самозванства. Ведь самозванец традиционно присваивает власть, самозваные же «сумасшедшие» присваивают утопию и прячутся в ней от власти.
Подобен Берлаге Паниковский, когда выдает себя за слепого. Его утопия – потерянный рай дореволюционного прошлого:
– Вот этими очками, – сказал он со вздохом, – я кормился много лет. Я выходил в очках и с палочкой на Крещатик и просил какого-нибудь господина почище помочь бедному слепому перейти улицу. Господин брал меня под руку и вел. На другом тротуаре у него уже не хватало часов, если у него были часы, или бумажника. Некоторые носили с собой бумажники.
– Почему же вы бросили это дело? – спросил Балаганов оживившись.
– Революция, – ответил бывший слепой. – Раньше я платил городовому на углу Крещатика и Прорезной пять рублей в месяц, и меня никто не трогал. Городовой следил даже, чтобы меня не обижали. Хороший был человек! Фамилия ему была Небаба, Семен Васильевич. Я его недавно встретил. Он теперь музыкальный критик (2: 111).
В «Золотом теленке» появляется и специфически советский тип самозванства, когда персонаж, в соответствии с эгалитарными лозунгами советского режима, выдает себя за представителя более «демократического» слоя, чем тот, к которому он принадлежит на самом деле. «Александр Дмитриевич Суховейко – в прошлом камергер двора его императорского величества, которого в квартире звали просто Митричем» (2: 126), выдает себя за малограмотного пролетария («простой мужик Митрич»):