Страница 121 из 374
[Известный своим сотрудничеством с НКВД Яков Эльсберг писал по поводу «Союза меча и орала» в книге «Вопросы теории сатиры» (1957): «…Изображать все эти махинации [Бендера] как шутливую пародию на настоящий заговор – значит быть чрезмерно односторонним. Правда, нельзя забывать о том, что в романе пресловутый „Союз“ является всего-навсего плодом мистификаторских шантажистских талантов и усилий Бендера, однако отражение деятельности антисоветских элементов лишь в таком невинном виде как раз и свидетельствует о том, что сатирический принцип проведен в этом произведении недостаточно последовательно» (М.: Сов. писатель, 1957. С. 334). Юрий Борев во «Введении в эстетику» (1965) так прокомментировал этот фрагмент: «Конечно, жалко, что И. Ильф и Е. Петров не прошли профессионального обучения у Я. Эльсберга. Он мог бы преподать прекрасный урок превращения милого ловкача Остапа Бендера в крупного заговорщика, организатора „деятельности антисоветских элементов“» (М.: Сов. художник, 1965. С. 100).]
. Этим он отличается и от Воланда, который не останавливается на разоблачениях, но сопровождает их наказаниями или наградами. Остап же принципиально оставляет своих жертв в «подвешенном» состоянии – уже разоблаченные, они еще не подвергнуты, казалось бы, неизбежным репрессиям. В случае с «Союзом меча и орала» это обстоятельство позволяет Остапу продолжать доить несчастного Кислярского, в случае с «геркулесовцами» Бендер теряет к ним интерес, добыв необходимую информацию о Корейко. Трансформация, которую претерпевают жертвы Остапа в результате его допросов, разительна:
Удивительное превращение произошло с Егором Скумбриевичем. Еще полчаса назад волна приняла на себя активнейшего общественника, такого человека, о котором даже председатель месткома товарищ Нидерландюк говорил: «Кто-кто, а Скумбриевич не подкачает». А ведь подкачал Скумбриевич. И как подкачал! Мелкая летняя волна доставила на берег уже не дивное женское тело с головой бреющегося англичанина, а какой-то бесформенный бурдюк, наполненный горчицей и хреном (2: 183).
Серна взглянула на своего высокого друга [Полыхаева] и без звука опустилась на квадратный матрасик, смягчавший жесткость ее стула. Как хорошо, что сотрудники уже разошлись и в эту минуту не могли видеть своего начальника! В усах у него, как птичка в ветвях, сидела алмазная слеза. Полыхаев удивительно быстро моргал глазами и так энергично потирал руки, будто бы хотел трением добыть огонь по способу, принятому среди дикарей Океании. Он побежал за Остапом, позорно улыбаясь и выгибая стан (2: 188).
Эти описания показательны тем, что общение с Бендером лишает людей социальных масок, всех социальных доспехов – оставляя
бесформенное
(«бурдюк, наполненный горчицей и хреном») или радикально примитивизированное существование («так энергично потирал руки, будто бы хотел трением добыть огонь по способу, принятому среди дикарей Океании») – то, что Агамбен назвал бы «голой жизнью», присущей
homo sacer.
Эти превращения свидетельствуют о том, что своими провокациями Бендер переносит своих жертв в лиминальную ситуацию и в ней их оставляет. Но это та самая ситуация, в которой
он сам находится постоянно.
В этом можно увидеть «эффект Бендера» – в создании, а точнее в выявлении, обнажении того лиминального состояния, в котором, не подозревая того, живут герои романов. Самим своим существованием Остап, как истинный трикстер, убеждает в том, что лиминальность чревата свободой от идентичности, а значит, и от социальной зависимости. Но его «клиенты» настолько боятся свободы, что предпочитают – как все члены «Союза меча и орала» – бежать в ОГПУ с доносом на себя и «товарищей по борьбе».
Парад самозванцев
Конечно, в дилогии есть персонажи, которые
сознательно
выдают себя не за тех, кем они являются. В «Двенадцати стульях» под эту категорию попадают Полесов, маскирующий кипучей деятельностью абсолютное ничегонеделание; Эллочка, притворяющаяся светской львицей; бывший предводитель дворянства Воробьянинов, скрывающий аристократическое прошлое под должностью письмоводителя. Но особенно много таких персонажей в «Золотом теленке». Ведь даже название этого романа указывает на самозванство: что такое библейский золотой телец, если не самозваный заместитель Бога?
В сущности, этот роман представляет собой
парад самозванцев
278
[Самозванство в «Золотом теленке» резонирует с широким кругом текстов 1930–1940‑х годов, от «Ивана Васильевича» (1934–1936) Булгакова, «Тени» (1939) и «Дракона» (1943) Евгения Шварца до «Двух капитанов» (1938–1944) В. Каверина и «Тушинского лагеря» И. Сельвинского (1939, опубликован в 2000 г.).]
. Начинается он с явления троих сыновей лейтенанта Шмидта – Балаганова, Остапа и Паниковского, за которыми встает целая корпорация:
Кворум был велик – у лейтенанта Шмидта оказалось тридцать сыновей в возрасте от восемнадцати до пятидесяти двух лет и четыре дочки… (2: 21)
А за ними вырисовывается еще более масштабное шествие самозванцев:
По всей стране, вымогая и клянча, передвигаются фальшивые внуки Карла Маркса, несуществующие племянники Фридриха Энгельса, братья Луначарского, кузины Клары Цеткин или на худой конец потомки знаменитого анархиста князя Кропоткина (2: 20).
Как отмечала Ш. Фитцпатрик,
1920–1930‑е гг. стали благодатной порой для аферистов и самозванцев всех мастей (в особенности перед всеобщей паспортизацией); характерным типом мошенника в СССР был жулик, выступающий в роли официального лица и с устрашающей беглостью изъясняющийся на «советском» языке, который многим простым людям еще только предстояло усвоить
279
[Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России XX века / Пер. с англ. Л. Ю. Пантиной. М.: РОССПЭН, 2011. С. 308.]
.
Однако масштаб самозванства в «Золотом теленке» превышает то, что описывает Фитцпатрик и над чем сами Ильф и Петров смеялись в «Двенадцати стульях», когда изображали бывшего предводителя дворянства или незадачливого священника. Бухгалтер Берлага, Корейко, Васисуалий Лоханкин, целая организация «Рога и копыта» и, конечно, сам Остап Бендер представляют самозванство как спектр разнообразных отношений с советской властью
280