Страница 86 из 140
К 1970‑м годам он поставил на территории участка два «бунгало», которые сдавал писателям. «Частные дома отдыха Кайзера», своеобразный альтернативный Дом творчества, куда можно было попасть, минуя Литфонд, несколько лет подряд снимали Александр Ивич и Елена Боннэр, бывал А. Д. Сахаров. Софья Игнатьевна Богатырева вспоминала:
По выходным дням выносили столы наружу, расставляли их в одну линию между домами, собирали и рассаживали своих гостей. Во время одного из таких застолий мои отец и мама, мои гости, мой сын и я впервые увидели воочию Андрея Дмитриевича Сахарова. Все мы исподтишка его разглядывали, а Кайзер, владелец участка, когда подошел поздороваться и был представлен Андрею Дмитриевичу, осведомился: «Это правда, что ваша фамилия на самом деле Цукерман?», на что А. Д. с несколько извиняющейся улыбкой вежливо возразил: «Нет, неправда, Сахаров – это моя настоящая фамилия»
344
[Записано со слов С. И. Богатыревой. За помощь в разысканиях благодарю Г. Г. Суперфина.]
.
По свидетельствам местных жителей и архивистов, Кайзер в конце жизни уехал в Германию и написал воспоминания о 1937 годе. Найти их пока не удалось.
Последние дни
В конце сентября жизнь в Городке писателей стала трудной: сильно похолодало, температура в домах не превышала 8 градусов. 29 сентября траву и деревья укрыл первый снег. Первенцев записывал 3 октября:
Земля сырая, чавкает. Дренажные канавы наполнены тихой холодной водой. Совершенно не слышно птиц. Все птицы разогнаны артиллерией. Лес совершенно мертв. Даже страшно идти по лесу, обиталищу только безжизненных и бесстрастных деревьев…
345
[Первенцев А. А. Дневники 1941–1945. С. 85.]
В дневниках и письмах переделкинцев этого периода возникает интонация оставленности, предчувствия грядущих странствий.
Именно это время уже в Чистополе весной 1942 года опишет в неоконченной пьесе «Этот свет» Борис Пастернак.
Пьеса стала очередным подступом к роману «Доктор Живаго», в ней четко видны его будущие сюжетные линии и герои, частично она войдет в заключительную шестнадцатую часть романа, эпилог. Героев пьесы Пастернак помещает в ландшафт, идентичный Переделкину: церковь, пруд, картофельное поле, станция, пригорок кладбища перед дачей, на которой беседуют герои и через которую на станцию проходят люди. Разоренный зенитчиками пейзаж, прощальные осенние косяки гусей. Пустынная, брошенная местность, запорошенная ранним снегом, напоминает чистилище, в котором герои оставлены, чтобы подумать о том, что с ними происходит, что их ждет, проститься с жизнью или подготовиться к грядущим испытаниям. Здесь в реплике одного из героев звучит мысль об опустившейся на страну беде, которая может стать очистительной, – мысль, свойственная самому Пастернаку; как ему казалось в 1942 году, ее могут допустить к печати:
Естественно величие этого небывалого бедствия, это самозабвение народа, у которого опустились руки от той горы мерзостей, которые совершались его именем… Но это – конец, а не избранье почетного президиума на общегородском собраньи, это факт, это что-то до ужаса настоящее, этому не надо говорить, что оно любимое и что жить стало лучше, жить стало веселее, это действительность…
346
[Пастернак Б. Л. Этот свет // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. V. C. 114–115.]
В середине октября 1941 года Переделкино опустеет: писатели отправятся в принудительную эвакуацию, в домах поселятся солдаты, в санатории, бывшей усадьбе Самариных, расположится военный госпиталь.
Корней Чуковский вспоминал, как, готовясь к эвакуации, зарыл на участке свой альманах «Чукоккала». Его сторож тут же вырыл замотанную в клеенку переплетенную книгу, надеясь найти деньги или драгоценности. Чуковский случайно вернулся в Переделкино – отъезд отложили на сутки – и заметил вырванную из переплета, распотрошенную «Чукоккалу» на лавочке. «Чукоккала была так исковеркана, что, несмотря на все мои попытки снова склеить и сшить ее, она так и осталась истерзанной…» – вспоминал в предисловии к готовящемуся изданию Чуковский
347
[Чукоккала Корнея Чуковского. М.: Искусство, 1979. С. 12.]
.
13 октября Первенцев сделал в дневнике прощальную запись:
Мы ехали по мокрому шоссе к своему Переделкину. Пруд закис, позеленел. Стояли все те же витые толстые ветлы у шлюза, журчала вода, глубокий овраг просекал землю и терялся у дачи Сейфуллиной и Афиногенова. В лесу стояли грузовики, рации и автобусы. У костров грелись измученные солдаты <…> По шоссе идут красноармейцы. Они заняли уже часть дач. Я оставляю им всю мебель и выношу только то, что нужно, что напоминает мне о прежнем уюте, о тепле домашнего очага, о семье. Я разжигаю печь, и туда, в это огненное жерло, летят рукописи, Вовочкины детские тетрадки, которые я собирал, начиная с первого класса… Черная метель несется над Переделкином <…> Я обхожу последний раз наше жилище, сажусь в пикап и хлопаю зеленой дверью. Стой! Надо закрыть ворота. Я беру засов, закрываю ворота и, бросив последний взгляд на дом, уезжаю… Прощай, быть может, навсегда…
348
[Первенцев А. А. Дневники 1941–1945. С. 98.]
В это время сжигались не только детские тетради. Вячеслав Иванов вспоминал, что 16 октября в квартиру его отца пришли переделкинские соседи, братья Валентин Катаев и Евгений Петров с заданием отправить его в эвакуацию с правительственным поездом. Изначально Иванов намеревался оставаться в Москве и Переделкине, о чем знали дачные соседи. Возможно, именно поэтому к нему на дачу кто-то перенес сундук Пастернака с ценностями: масляными работами отца и рукописями Бориса Леонидовича. Иванов и Катаевы выпили и отправились в ЦК.
И отец мой записывает, что он беспартийный, а ему дают ликвидировать документы, которые надо в этот день уничтожить. Они, трое писателей – Всеволод Иванов, Петров, который «Ильф и Петров», и Катаев, – уничтожают документы с грифом «Совершенно секретно». А кругом дым, потому что эти же бумаги тут же жгут. Они готовятся к сдаче Москвы. 16 октября
349
[Якович Е. И бог ночует между строк. Вячеслав Всеволодович Иванов в фильме Елены Якович. М.: АСТ: CORPUS, 2019. С. 91–92.]
.
В городе царили паника, мародерство, партийная верхушка эвакуировалась.