Страница 84 из 140
[Письмо Вс. В. Иванова семье [5 сентября 1941 г.] // Иванова Т. В. Мои современники, какими я их знала. С. 112.]
.
Борис Пастернак, разрываясь между хозяйством, заработком, сбором посылок, писал жене об изматывающем быте того времени:
Встаю на рассвете, кое-что пишу для заработка (из‑за всей этой сволочи опять пришлось перейти на переводы, – латыши, грузины), мчусь в Москву, концы, трамваи, дела, беготня, с 4‑х часов за Пресненскую заставу в тир и на полигон, целыми днями ничего не ем, питаюсь ночью, по возвращеньи в Переделкино, впотьмах
326
[Письмо Б. Л. Пастернака З. Н. Пастернак [1–4 сентября 1945 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. IX. C. 238.]
.
Мария Белкина вспоминала, что часто встречала Пастернака на платформе Переделкино, оба ехали в город после ночевки в Городке писателей. В одну из поездок они разговорились.
Он полол грядку и поранил пальцы об осколки зенитного снаряда. Там рядом стоит зенитная батарея, но, впрочем, что он мне говорит, раз я живу на даче Вишневского, то я отлично это знаю. Осколки сыплются градом… Вот один писатель задержался в доме, а когда бежал в щель, уже били зенитки, и он держал над головой кастрюлю, но кастрюля не спасет, кастрюлю может пробить осколком. Это глупо – прятаться в щель, зачем вырыли эти дурацкие траншеи, они только мешают ходить. На даче надо просто спать
327
[Белкина М. И. Скрещение судеб. Попытка Цветаевой, двух последних лет ее жизни. Попытка детей ее. Попытка времени. М.: Книга, 1988. С. 246.]
.
Ночные дежурства на крышах в Москве, тушение зажигалок, жизнь среди опасности и тревожных сводок – все, что должно было утомлять и изматывать, в то же время давало и чувство значительности, важности свидетельствовать в разворачивающейся стихии войны. В письме к жене от 26 августа Пастернак сетовал на праздность и непонимание свершающегося в его привычном дружеском кругу, на мелкие, не изменившиеся веяния в редакциях:
Нельзя, после того как люди нюхнули пороху и смерти, посмотрели в глаза опасности, прошли по краю бездны и пр., и пр., выдерживать их на той же глупой, бездарной и обязательной малосодержательности <…> Я со многими перессорился, с Маршаком
328
[Вероятно, С. Я. Маршак подолгу жил в Переделкине в 1940 и 1941 годах.]
, Погодиным, множеством мелюзги, и обидел, кажется, Гаррика и Мил<ицу> Серг<еевну>
329
[Генрих Густавович Нейгауз и его жена.]
. Они мне страшно мешали своим праздным видом и своею дачной типичностью: праздный интеллигентский зудёж, неуменье толком убрать за собой, круглодневное чтенье книжек, задрав ноги в гамаках, и пр., пр.
330
[Письмо Б. Л. Пастернака З. Н. Пастернак [26 августа 1941 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. IX. C. 232.]
В этом письме Пастернак отдельно ставил переделкинскую дружбу с Константином Фединым, Леонидом Леоновым и Корнеем Чуковским – «вот с кем у меня неразлиянный роман и дружба». Переделкино объединяло оставшихся: здесь были общие переживания, общие ритмы и ритуалы.
В автобиографии «Люди, годы, жизнь» Илья Эренбург вспоминал следующий эпизод последних июльских дней:
В Москве почти каждую ночь были воздушные тревоги; нас загоняли в убежище. Захотелось выспаться, и с Б. М. Лапиным
331
[Писатель, зять И. Г. Эренбурга.]
мы решили провести ночь в Переделкине на пустовавшей даче Вишневского. Мне дали рукопись перевода романа Хемингуэя «По ком звонит колокол». Мы так и не выспались – с Борисом Матвеевичем всю ночь читали, передавая друг другу прочитанный лист. На следующий день Лапин должен был уехать под Киев, откуда он не вернулся
332
[Эренбург И. Г. Люди. Годы. Жизнь. Т. 2. С. 130.]
.
Дача Вишневского в это время стала пристанищем многих писателей. Здесь расположились общежитие и канцелярия Литфонда, останавливались Н. К. Чуковский, Я. Э. Голосовкер, В. А. Каверин, К. Л. Зелинский, М. И. Белкина. Об этом известно благодаря жалобам В. В. Вишневского в Литфонд. Он покинул Переделкино в первый день войны, находился на фронте, выступал на радио для блокадного Ленинграда, произнес около ста речей для поддержания духа блокадников
333
[«Мы предчувствовали полыханье…» С. 103.]
. Вернувшись с войны, он попытался добиться от Литфонда ремонта дачи и возврата арендной платы за военные годы. В одной из записок в Литфонд он писал:
На моей даче по официальн<ым> просьбам Литфонда, – пока я был на войне, – жил ряд писателей: (Чуковский и др.) Неужели я должен платить за их отдых? Эти жильцы разобрали на дрова сарай мой и погреб. Я тоже должен за это платить? Дача осталась без ремонта. Гнили крыша, перекрытия, отд<ельные> части потолков. Печи не работали… – когда я вернулся с войны, я застал грязную руину, а не дачу, которую я оставил 22 июня 1941 г.
334
[Письмо В. В. Вишневского директору Литфонда А. Т. Константинову [10 декабря 1947 г.] // РГАЛИ. Ф. 1038. Оп. 1. Ед. хр. 4067. Л. 22–24.]
И в другой записке, еще через два года:
Оказалось, что на даче моей с разрешения Литфонда и без моего ведома жили: Югов, Бородин, Каверин, Голосовкер и др. Все эти лица подтвердили, что получали от Литфонда разрешение на «свободную дачу» и со мной переговоров никаких не вели. (Да они и не могли вести, ибо я ушел на войну 22 июня 1941 г. и вернулся в Москву прочно – в апреле 1946 г. – из Нюрнберга, с процесса.)
335
[Письмо В. В. Вишневского директору Литфонда А. Т. Константинову [июнь 1949 г.] // Там же. Л. 40.]
Разбирательства с Литфондом затянулись на несколько лет и сильно изводили Вишневского. Вероятно, к 1950 году они разрешились, но Вишневскому так и не удалось в полной мере попользоваться литфондовской дачей: в 1951 году он уже не смог выбраться в Переделкино, перенес два инсульта и умер.
Осень
К началу осени Первенцев отмечал в дневнике царящее в Переделкине уныние, попытки уйти от реальности:
Ходит поверженный в прах Леонов. Он совсем потерян. Страх его не знает пределов. Пьянствуют Катаев, Фадеев и другие. Топят в вине свои мысли и чувства. Полное падение нравов
336
[Первенцев А. А. Дневники 1941–1945.]
.
Фадеев уже несколько раз проваливался в недельный запой, уехал на фронт и после возвращения снова исчез, это заметили в Союзе писателей и в ЦК, последовали взыскания и объяснения Фадеева (в записках в ЦК он винил Елену Сергеевну Булгакову и ее окружение, которое называл политически сомнительным)
337
[«Мы предчувствовали полыханье…» С. 200.]