Страница 83 из 140
А на даче зреет, наливаясь, клубника, обещает урожай малина, овощи, травы. Все идет вверх буйно и сочно. Благословенная погода, жаркие безветренные летние дни… И тишина. Обманчивая, роковая тишина. Ожидание бомбардировки томит не менее самой бомбард[ировки]
315
[Афиногенов А. Н. Избранное: В 2 т. Т. 2. С. 564.]
.
Бомбардировки начались 22 июля и шли почти каждый день. Зенитный пояс был установлен на колхозном поле близ деревни Переделки, часть зениток – напротив дач Пастернака, Павленко, Иванова, Федина, Афиногенова. Дочь писателя Николая Вирты Татьяна, тогда десятилетняя, вспоминала:
Град осколков неудержимой лавиной обрушивается на нашу идиллическую крышу, едва не пробивая ее насквозь. Утром мы сгребаем осколки снарядов в кучу, и она все растет. Моя кровать ходит ходуном в маленькой комнате, с треском въезжает в стену
316
[Вирта Т. Н. Родом из Переделкино. М.: Астрель, 2012. С. 5.]
.
Самолеты пролетали прямо над вершинами переделкинских сосен. Нина Федина вспоминала: «Первым чувствовал приближение самолетов наш пес Чин-Чар, стрелою мчавшийся на пастернаковский участок»
317
[Федина Н. К. Переделкинские воспоминания. С. 11.]
. Грохот, сотрясающий дачи, звон стекол и звук сыплющихся осколков навсегда запомнится тем, кто не успел уехать в эвакуацию.
Аркадий Первенцев безжалостно описал реакцию писателей на первые налеты:
…Я вижу наших писателей (конечно, не всех), пораженных отчаянием и трусостью. Война определила их души. Вот теперь проверяются люди <…> Я видел трясущиеся губы Ромашова, рюкзак за спиной, требование выбросить мои вещи, чтобы спасти его на даче в Переделкине. И на следующий день – спасавшего свои вещи с дачи и выехавшего из Москвы. А до этого он пел песню, сочиненную им, где призывал бросаться в бой с веселой улыбкой на лице. Терпеливая его жена говорила, что нет веселей боевой песни, что люди со слишком грустной улыбкой умирают. Они бежали, поседевшие от страха
318
[Первенцев А. А. Дневники 1941–1945. С. 42.]
.
«…Все стали голенькими. У всех обнажились их первобытные, почти звериные инстинкты <…> подальше от войны»
319
[«Мы предчувствовали полыханье…» С. 230.]
, – записывал Афиногенов. Все обсуждали отъезд Павла Нилина: считалось, что он самовольно бежал в Ташкент, его исключили из Союза писателей и восстановили в 1942 году, когда он предоставил командировочные документы и заявление, в котором объяснял отъезд необходимостью проследовать за съемочной группой. Первенцев жаловался Панферову о пораженческих настроениях на веранде вернувшегося с фронта Нилина
320
[«Мы предчувствовали полыханье…» С. 340.]
.
Сам Панферов написал письмо Сталину, спрашивая о целесообразности собственного отъезда, и был мгновенно исключен из партии. В сентябре его реабилитировали с условием отправки на опаснейшее Смоленское направление: страх возможных последствий исключения из ССП оказался сильнее, чем страх близкой смерти на фронте.
Война открывала, обнажала скрытое, нелицеприятное, но была и периодом небывалой искренности. В конце июля, в страшное время бомбежек, в Переделкине написано стихотворение «Жди меня». Константин Симонов остановился здесь в перерыве между поездками на фронт. Он вспоминал:
Я ночевал на даче у Льва Кассиля в Переделкине и утром остался там, никуда не поехал… Сидел весь день на даче один и писал стихи. Кругом были высокие сосны, много земляники, зеленая трава. Был жаркий летний день. И тишина. <…> На несколько часов даже захотелось забыть, что на свете есть война…
321
[Симонов К. М. Разные дни войны. Дневник писателя. М., 1982.]
И все же даже в это время трусости и отваги, хитрости и самоотверженности продолжались аресты. Добавились лишь поводы: «пораженческие настроения», «дискредитация существующего политического строя». 19 июля в Москве был арестован переделкинский житель, ученик Пильняка Виктор Панов. В следственном деле значилось:
обвиняется в том, что систематически среди окружающих его лиц проводил антисоветскую агитацию, направленную на дискредитацию существующего политического строя в СССР. Высказывал пораженческие настроения в отношении СССР в войне с фашистской Германией, т. е. в преступлении, предусмотренном ст. 58 п. 10 ч. 2 УК РСФСР
322
[Следственное дело. Панов В. А. 1941 г. // ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 1. Ед. хр. 22347. Л. 35.]
.
Одним из авторов агентурных донесений оказался сосед Панова по двухэтажному восьмиквартирнику, выстроенному для начинающих писателей и обслуги Городка. Вероятно, этот человек выполнил не одно подобное агентурное задание. Панов вернулся в Переделкино в 1956 году, отсидев десять лет на Колыме и еще четыре года прожив на поселении в Павлодаре. Он написал о своих знаменитых соседях книгу «На пороге Москвы», которая до сих пор не издана.
Август
По мере наступления немцев нарастали страхи, опасения, в очередях, рассказах простых служащих проступало понимание провала руководства, отсутствия контроля над ситуацией. В Переделкине обсуждалось появление подозрительных людей, находили немецкие листовки.
Постепенно звук зениток становился привычным, он больше не мешал писателям спать. Многие возвращались из города в Переделкино, чтобы отоспаться после изнурительных тренировок по гражданской обороне и ночных дежурств на крышах. «Дон-дон-дон… бьют на станции в чугунную рельсу. Снова тревога. <…> здесь хоть спать можно под зенитную пальбу – сюда ведь бомб не бросают <…>», – записывал 28 июля в дневнике Афиногенов
323
[Афиногенов А. Н. Избранное: В 2 т. Т. 2. Письма. Дневники. С. 570.]
. Корней Чуковский сообщал в письме к дочери, что научился спать после бомбежки и перестал ходить в убежище
324
[Письмо К. И. Чуковского Л. К. Чуковской [16 августа 1941 г.] // Чуковский К. И. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 15: Письма (1926–1969). С. 318.]
. В Переделкине, где были целы дома и окна, можно было прокормиться, топить печи. В городе во многих домах окна были выбиты взрывной волной. Всеволод Иванов также сообщал семье о Переделкине как пристанище:
Когда я остаюсь один, я читаю «Робинзона Крузо» и нахожу между ним и собой много сходства, разве что не веду дневника и не читаю Библии. Но кошка у меня есть, собака есть и малообитаемый остров – Переделкино тоже есть. Правда, тут живут еще Пастернак, Федин и прочие
325