Страница 82 из 140
Первого июля у всех жителей поселка были конфискованы радиоприемники. Через несколько дней вышло постановление Государственного комитета обороны о добровольной мобилизации, в Москве и Подмосковье началось формирование дивизий народного ополчения. Союз писателей тоже был обязан сформировать добровольную писательскую дружину. Переделкинец Владимир Бахметьев, в то время возглавлявший оборонную комиссию ССП, отбирал добровольцев. О том, как это происходило, вспоминал Борис Рудин:
Оказывается, эта процедура далеко не всегда была добровольной и далеко не все писатели делали этот шаг по собственной инициативе… многих «неблагополучных» в социальном плане лиц, с сомнительной (с точки зрения парткома) биографией или нехорошими родственными связями, после третьего июля вызывали в Союз к товарищу Бахметьеву либо повестками, либо по телефону с просьбой явиться, имея на руках членский билет. Дело обставлялось так, будто речь идет об уплате членских взносов.
На самом деле товарищ Бахметьев (старый большевик, участник Гражданской войны…) и его жена (?!) возглавляли тогда оборонную комиссию Союза. Они предлагали явившемуся присесть, брали у него членский билет, после чего советовали уважаемому товарищу записаться по призыву Сталина в ополчение, недвусмысленно давая понять, что в противном случае данный билет останется у них на столе. Больше того, насколько я понимаю, запись в народное ополчение вообще рассматривалась в Союзе советских писателей (по инструкции райкома) не только как патриотическая акция, но и как возможность произвести в такой благовидной форме чистку писательских рядов
308
[«Мы предчувствовали полыханье…» С. 27.]
.
Жена критика Анатолия Тарасенкова Мария Белкина вспоминала, как, увидев проходившую писательскую роту – старых, больных белобилетников со слабым зрением, – ворвалась в Союз и, застав Марию Бахметьеву, высказала все, что думала об этой роте.
Потом Бахметьева, крохотная, седенькая, грозя пальчиком, отчитывала меня за «пушечное мясо», давая понять, что я вот-вот рожу и что потому ко мне относятся снисходительно, но что я должна быть осторожна и следить за тем, что говорю, – сейчас такое время…
309
[«Мы предчувствовали полыханье…» С. 29.]
Среди зачисленных в ополчение был и непосредственный сосед Бахметьева Юрий Либединский, он занимал комнату в его дачном доме.
Писатели беспокоились о безопасности своих семей. Между дачами вырыли траншеи. В письме от 9 июля к двоюродной сестре Борис Пастернак писал:
На даче я вырыл глубоченную траншею, но дорога эта западная, там будет по отъезде моих пусто и мертво, я, наверное, там не выживу
310
[Письмо Б. Л. Пастернака О. М. Фрейденберг [9 июля 1941 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. IX. C. 222.]
.
При активном участии жен писателей, составлявших отдельный комитет при ССП, Литфонду удалось организовать детскую эвакуацию. Тамара Иванова вспоминала, что потратила три дня, почти не покидая здания Моссовета, чтобы получить разрешение на вагоны
311
[Иванова Т. В. Мои современники, какими я их знала. С. 106.]
. Некоторых детей отпустили с матерями. Уезжала жена Пастернака с маленьким сыном Леней. В этом же поезде с трехмесячным сыном покидала Переделкино жена Юрия Либединского Ольга Неклюдова. В романе «Ветер срывает вывески», который она считала своей главной вещью, но который так и не был опубликован, она дала честную и проницательную картину жизни писателей на протяжении нескольких десятилетий. В романе есть и сцена отъезда в эвакуацию, прощания с прежней жизнью и – случайной встречи с Пастернаком:
На платформе толпились провожающие. Ада увидела доктора Белаго – пожилого ученого-бактериолога с мировым именем, обаятельного, чудаковатого, ни на кого не похожего человека. Он стоял, прильнув лицом к оконному стеклу вагона, в котором находились его жена и маленький сын. Он что-то говорил им, делал какие-то знаки. Ада следила за ним со стороны, колеблясь между желанием подойти к нему проститься и боязнью быть неузнанной – их знакомство было очень поверхностным, – Ада сомневалась, помнит ли ее доктор. Она видела, как из вагона вышла его жена – мужеподобная женщина с суровым лицом и низким голосом. Она, сердито нахмурив брови, принялась, как показалось Аде, бранить мужа за что-то. Он говорил торопливо и сбивчиво, в просительных интонациях. Ада расслышала, как он несколько раз упомянул имя своего сына. Женщина резко повернулась спиной и исчезла в вагоне. Постояв несколько минут, Белаго отошел от окна. Лицо его было огорченным, расстроенным, и Ада решилась. Она подошла к Белаго, тихонько тронула его за рукав:
– Может быть, вы меня не помните, – это неважно. Я хочу с вами проститься.
Она лепетала еще что-то о том, что много знает о нем, что испытывает к нему огромное уважение…
Доктор посмотрел ей в лицо и улыбнулся, как человеку, очень хорошо знакомому, душевно близкому… Вероятно, он угадал ее по первому взгляду. Он сказал:
– Спасибо, спасибо вам, – и неожиданно обняв ее, поцеловал в лоб: – Будьте счастливы, пусть минуют вас всякие беды… Мы еще увидимся. Я еще приду сюда вас встречать.
Ада глядела ему вслед: белый помятый китель, смешная белая панама, походка человека, не замечающего ничего вокруг себя. Его чуть было не сбила с ног тележка носильщика, груженная ящиками
312
[Неклюдова О. С. Ветер срывает вывески: Роман. Ч. II // РГАЛИ. Ф. 2509. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 155.]
.
Писатели болезненно переживали расставание с семьями. «Леонов почти рехнулся от тоски по своим, он плачет, молится Богу, мы с Костей
313
[К. А. Федин.]
каждый день его успокаиваем, у него что-то вроде моей бессонницы 1935 года», – сообщал Пастернак жене в Берсут
314
[Письмо Б. Л. Пастернака З. Н. Пастернак [26 августа 1941 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. IX. C. 233.]
. Охваченные тревогой и тоской, писатели тем не менее отмечали в дневниках и письмах парадоксальную идиллию летнего Переделкина: небывалую плодородность земли, силу, с которой цвели и дичали сады и огороды. Почти в каждом дневнике есть упоминание разросшейся по пояс травы, невероятного урожая клубники и безмятежности, разлитой в летнем переделкинском воздухе. В огородничестве видели спасение от грядущей нехватки продовольствия и возможность перезимовать под Москвой. Александр Афиногенов писал в дневнике: