Страница 76 из 140
– Вот наша Бессарабия – (комната сторожихи, которую он удалил с дачи)… Здесь еще румынский запах, но мы скоро его устраним… А вот наша Буковина
259
[Бессарабия и Северная Буковина в период с 28 июня по 2 августа 1940 года перешли к СССР после вручения В. М. Молотовым румынскому послу ноты, содержащей ультиматум о присоединении. Эти территории подпадали под «сферу влияния» СССР после заключения договора о ненападении с Германией, о котором Эренбург позволил себе критически высказаться, тем самым попав в немилость.]
. (И указал на маленькую комнатку, где сложил вещи Эренбурга.) Скоро мы очистим комнату от этих вещей.
И вдруг приезжает Эренбург
260
[Чуковский К. И. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 13: Дневник (1936–1969). М.: T8 RUGRAM, 2017. С. 51.]
.
В этот раз, несмотря на обещания возвратить дачу в случае приезда Эренбурга, Катаев настаивал, чтобы дача осталась за ним. На собрании Президиума ССП, которое состоялось накануне приезда Эренбурга, за день до сделанной Чуковским записи, он говорил:
Хотя говорят, что Эренбург завтра приезжает, но я вопрос не снимаю, потому что считаю себя морально гораздо более вправе жить на даче. У меня дети и я работаю. Как это может человек жить за границей, иметь квартиру и 5 комнат и, кроме того, дачу. Мне нужно знать, буду ли я в ближайший год или два жить на даче, так как надо вкладывать средства
261
[Протокол № 21 заседания Президиума ССП СССР [29 июля 1940 г.] // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 448. Л. 38.]
.
Петр Павленко, председательствующий на этом собрании, предложил формально закрепить дачу за Катаевым и дождаться приезда Эренбурга, чтобы окончательно разрешить вопрос.
Илья Эренбург с самого начала состоял в списках дачников и следил за строительством городка. В его письмах к секретарю В. А. Мильман в 1934–1935 годах неоднократно мелькали хозяйственные вопросы и пожелания о даче: он писал о ремонте, мебели, интересовался сроками окончания строительства.
Теперь, сначала укрывшись в посольстве Франции в начале немецкой оккупации, а затем с трудом добравшись в СССР через Германию по поддельному паспорту, Эренбург должен был надолго обосноваться в СССР. Его перспективы еще с 1938 года были туманны, будущее – неопределенно. Попытки вернуть дачу оказались безуспешными.
В 1962‑м, когда у Эренбурга вышла книга воспоминаний «Годы, люди, жизнь», Корней Чуковский записал в дневнике:
В дополнение к воспоминаниям Эренбурга, которые все же хороши своим великолепным благородством, я хочу прибавить: когда Эренбург приехал из Парижа и думали, будто он, выступивший против нашего союза с немцами, лишен благоволения начальства, у него отняли переделкинскую дачу и дали Валентину Катаеву, а когда он захотел объясниться с Павленко и подошел к автомобилю, в который садился Павленко, тот «дал газу», и автомобиль умчался
262
[Чуковский К. И. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 13: Дневник (1936–1969). С. 344.]
.
Чуковский не знал, что в рукописи книги Эренбург вспомнил о переделкинской истории:
…в Москве пустили слух, будто я – «невозвращенец». Дело было простое, житейское: моя дача в Переделкине кому-то приглянулась, нужен был предлог, чтоб ее забрать. Бог с ней, с дачей! Происходили события поважнее: немцы забирали страну за страной; фашизм грозил всему миру
263
[Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь. Воспоминания: В 3 т. М.: Сов. писатель, 1990. Т. 2. С. 215.]
.
Когда книга стала публиковаться в «Новом мире», Александра Твардовского, главного редактора журнала, смутила резкость этого воспоминания. В письме с перечнем своих замечаний он писал Эренбургу:
«Дача кому-то приглянулась». Фраза как будто невинная, но мелочность этой мотивации так несовместима с серьезностью и трагичностью обстоятельств, что она выступает к Вашей крайней невыгоде
264
[Там же. Т. 1. С. 23.]
.
После этого Эренбург снял фразу про дачу в журнальной редакции.
Катаев прожил в Переделкине сорок шесть лет. В 1986 году, в конце зимы, на его даче начался ремонт, Катаев вынужденно перебрался в Москву, вскоре одна за другой набросились болезни, и через несколько недель он умер.
Чуковский записывал в дневнике, как Катаев делился с ним своей теорией о том, что в Переделкине многие писатели загубили свои дарования
265
[Чуковский К. И. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 13: Дневник (1936–1969). С. 350.]
. Они, словно в катаевской сказке, обретая «кувшинчик», теряли «дудочку». Сам Катаев мог причислить себя к писателям, приумножившим здесь свой талант. В Переделкине он блистал как главный редактор журнала «Юность», принимая на своих изысканных обедах студентов и молодых писателей, здесь написал свои лучшие и самые громкие вещи, в том числе повесть «Алмазный мой венец». Она вышла в 1978 году и вызвала волну возмущения. Катаев не писал неправды, он лишь ловко поворачивал, затемнял и высвечивал факты биографий, рисуя собственную картину судеб современников. О Пастернаке он писал зло и цинично:
Мулат в грязных сапогах, с лопатой в загорелых руках кажется ряженым. Он играет какую-то роль. Может быть, роль великого изгнанника, добывающего хлеб насущный трудами рук своих. Между тем он хорошо зарабатывает на своих блестящих переводах Шекспира и грузинских поэтов, которые его обожают. О нем пишут в Лондоне монографии. У него автомобиль, отличная квартира в Москве, дача в Переделкине
266
[Катаев В. П. Алмазный мой венец. М.: Сов. писатель, 1981. С. 208.]
.
Через год он написал повесть о ВЧК, озаглавленную строкой из стихотворения Пастернака: «Уже написан Вертер». В ней явно и скрыто Катаев спорит с Пастернаком, на протяжении всего текста цитирует его прозу и стихи, даже как будто бы описывает его кабинет как одну из комнат своего героя. А дальше, когда Катаев будет возвращаться к Переделкину в рассказах и статьях, он – как бы помимо своей воли, будто движимый чувством вины, ревности или зависти, не способный забыть о нем, – будет писать о Пастернаке как основном действующем лице этого пространства: его могиле на краю кладбища, поле, через которое он сокращал свой утренний путь до станции, доме, в котором Пастернак писал «Доктора Живаго» и где умер. Доме, в котором жил человек иной судьбы и в котором когда-то мог поселиться сам Катаев.