Страница 67 из 140
[Комментарий к письму Б. Л. Пастернака А. А. Ахматовой [1 ноября 1940 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. IX. C. 195.]
. В марте 1938 года ее сын Лев Николаевич Гумилев был арестован в третий раз. Настроения, которые царили в обществе, также привели Ахматову к Фадееву. Лидия Чуковская записала в дневнике:
Ехала она туда, по словам ее, очень удачно: попала в одно купе с женою Федина, которая сразу же на машине доставила ее в Переделкино. Ее поразило и, конечно, обрадовало, что Фадеев принял ее очень любезно и сразу сделал все, от него зависящее. (Все последние дни перед отъездом она твердила: «Фадеев меня и на глаза не пустит».) Поражена также тем, что Фадеев и Пастернак выдвинули ее на Сталинскую премию
278
[Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. Т. 1. 1938–1941. М.: Время, 2013. С. 198.]
.
Тогда впервые за долгое время был опубликован сборник стихов Ахматовой, о котором были написаны положительные рецензии и который мгновенно исчез с полок книжных магазинов.
Пастернак хлопотал и о Цветаевой: представил ее своему ближайшему окружению, в Переделкине познакомил с грузинскими поэтами, которых она переводила, устроил встречу с Фадеевым, который хотя и отказался принять ее, но как будто случайно зашел к Пастернаку в день приезда Цветаевой в Переделкино. Несколько раз в Переделкино приезжал ее сын Георгий Эфрон, которого Пастернак и Погодин пытались устроить в хорошую школу.
Тем летом Переделкино облетела еще одна новость – освободили жену Бориса Пильняка Киру Андроникашвили. Она побывала в Городке писателей, виделась с Пастернаком и Погодиными. На переделкинских дачах стояла их мебель, розданная соседям на сохранение перед ее арестом
279
[Северцева О. С. Знаменитый советский драматург, наивный коллекционер и порядочный человек // Устная история. 2012. 16 апреля. URL: https://oralhistory.ru/talks/orh-1417.]
. А в доме напротив погодинского, который еще недавно принадлежал ее мужу, теперь шла борьба за комнаты. Литфонд стремился как можно скорее закрепить комнаты за литературными арендаторами, чтобы не проиграть суд с Наркоматом авиационной промышленности. На первом этаже жила семья Павла Нилина. Второй этаж, на котором когда-то находился кабинет Пильняка, был разделен между вдовой писателя Сергея Диковского, пропавшего без вести на финском фронте, и Аркадием Первенцевым, автором романа «Кочубей», будущим гонителем «космополитов».
Первенцев остро нуждался в жилье: он страдал туберкулезом и жил в Москве в маленькой холодной деревянной постройке без уборной вместе с матерью, сестрой, женой и сыном. Всю первую половину 1940 года между ним и Валентиной Диковской шла борьба. Первенцев писал в ЦК и Президиум ССП, что вдова Диковского отказывается уступить его семье часть комнат и утверждает, что ее муж выжил и вернется
280
[Письмо А. А. Первенцева П. Н. Поспелову и И. К. Лупполу // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 504. Л. 13.]
. Вопрос о разделении решался в суде, к лету по постановлению суда Диковской была оставлена только одна комната, и Первенцев почувствовал себя полноправным жителем Переделкина. В дневнике он записал, что получил две спорные комнаты, как будто отравленные ядом
281
[Первенцев А. А. Дневники. 1941–1945. М.: Вече, 2011. С. 6.]
.
Осенью вместе с Александром Афиногеновым он вошел в учрежденную комиссию по содействию при Городке писателей. «Диковская, встретив меня в Клубе писателей, признала свою вину, извинилась передо мной за доставленные мне неприятности и просила все забыть»
282
[«Мы предчувствовали полыханье…» Союз советских писателей СССР в годы Великой Отечественной войны. Июнь 1941 – сентябрь 1945 г.: Документы и комментарии / Сост. В. А. Антипина, З. К. Водопьянова, Т. В. Домрачева. Т. 2: В 2 кн. Кн. 2. М.: РОССПЭН, 2015. С. 168.]
, – писал Первенцев в ходатайстве Д. А. Поликарпову, исполнявшему в 1944 году обязанности секретаря Правления ССП. После окончания войны все три комнаты вновь достались вдове Диковского.
Первенцев вел подробный дневник. Летом 1940 года в нем появились детали переделкинских пересудов, а также колкие комментарии о жизни ближайших соседей: Бориса Ромашова, Петра Павленко и Николая Вирты.
В июле 1940 года он делал зарисовки писательского быта:
Сбоку от меня дача Евгения Петрова. Из белой кирпичной трубы быстро идет дым. Так идет дым у миноноски, когда она начинает готовиться выпрыгнуть из бухты. Открытые окна кухни. Три женщины в передниках стучат ножами. По огороду ходит сторож Сергей с вилами или мотыгой, не поймешь. Няня, довольно приятная шутливая старушка, носит на руках сына Петровых-Катаевых Илью. Это, вероятно, в честь Ильфа
283
[Первенцев А. А. Дневники 1937–1940. С. 273.]
.
В июле 1942 года Первенцев будет возвращаться из Севастополя на самолете вместе со своим переделкинским соседом и окажется единственным свидетелем его гибели и единственным выжившим в крушении.
Дневник Первенцева полон подробными зарисовками переделкинских пейзажей. В одной из таких зарисовок эхом звучит судьба предыдущего жильца его нового дома. Он предполагает, что верхушки мачтовых сосен были подпилены Пильняком:
Пасмурно. Отчетливо слышны стуки колес поездов, идущих к одесско-киевскому югу. Сад зарос липой, осинником и какими-то высокими лиловыми цветами. Свиристят птички, которые здесь, на севере, очень уж незаметны, серы, пугливы, но свиристят здорово. Говорят, что здесь водятся певчие дрозды. Сосны, обрезанные еще Пильняком в честь Японии, похожи на пальмы. Особенно если посмотреть в сумерках снизу. Ходишь по участку, смотришь снизу вверх и представляешь, что ты где-либо на Гавайских островах и что нет ни авантюристки Диковской, ни Фадеева, славного, но проторговавшегося парня, ни грязи и дрязг этого незадачливого мира
284
[Там же. С. 274.]
.
Это вплетение трагической судьбы Пильняка в переделкинский миф продолжается и сегодня. Считается, что высокие, в человеческий рост, заросли дальневосточного лопуха, которые каждое лето появляются на участке двадцать третьей дачи, были привезены из Японии и посажены Пильняком.