Страница 44 из 140
Фамилии Авербаха, Ясенского и Афиногенова назывались на собраниях и проработках через запятую. А десять дней спустя – совсем близко – арестовали его ближайшего соседа. Уводили сибирского писателя, критика и охотника Валериана Правдухина, мужа любимицы Горького Лидии Сейфуллиной.
Ночью проснулся от голосов:
– Да у него даже пары белья с собой нет.
– Неважно…
Узнал Сейфуллину и Правдухина. Выглянул в окно. Видны были силуэты людей, огонек папиросы. Понял. Приехали за Правдухиным, и он уже уходил.
Опять его голос:
– Ну, прощай.
– Нет, не прощай, а до свиданья. И даже не до свиданья, завтра я приеду в Москву и все выясню. Я тебе верю.
Потом урчание заводимой машины, яркий свет фонарей, машина разворачивалась долго по узкой травянистой дороге. Потом рывок, хлопнула дверца машины. Уехали. А из‑за оврага пьяные голоса тянули песню про ухаря купца. Собаки тявкнули редко и неохотно и замолкли. Туман расходился. Чуть видная занималась заря
193
[Афиногенов А. Н. Дневник 1937 года // РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Д. 5. Л. 141.]
.
Арест мужа стал сокрушающим ударом для Сейфуллиной. Этому предшествовал еще один – запрет пьесы «Наташа», которую долго репетировали с Всеволодом Мейерхольдом и Зинаидой Райх, в том числе и на даче в Переделкине. Писательница страшно пила, болела, а соседи по даче, состоявшие в Правлении Литфонда, Константин Федин и Николай Погодин, месяц за месяцем выбивали для нее ссуды и направления на лечение.
Через две недели после ареста Правдухина, 1 сентября 1937 года, Сейфуллина выступит на собрании по исключению Александра Афиногенова, к которому, по воспоминаниям сестры, питала особую нежность
194
[Сейфуллина З. Н. Моя старшая сестра: Воспоминания. М.: Сов. писатель, 1970. С. 73–74.]
. Их связывало не только соседство. Она знала его совсем маленьким, трехлетним: познакомилась с его родителями, писателем и подпольной партийной работницей, в юности, многое переняв от них.
Он мне не брат и не сват, он только мой сосед территориальный <…> Надо учесть то, что человек может исправиться и за это время создать что-нибудь неплохое. Политически он не скомпрометирован, потому что НКВД не зафиксировал. Я предлагаю Афиногенова выделить и исключить его из Союза условно до следующей проверки
195
[Протокол № 6 с материалами и стенограмма заседания Президиума Правления ССП об исключении из членов ССП, об упразднении в краях и областях Правлений ССП и др. [1 сентября 1937 г.] // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 173. Л. 28.]
, —
так тогда звучали слова сильнейшей, отважной поддержки.
Еще два месяца назад Лидия Сейфуллина писала заместителю наркома НКВД СССР М. Д. Берману о Зазубрине:
Я прошу Вас выяснить поскорей дело Зазубрина. Этого человека жалею я чистейшей, глубочайшей человеческой жалостью… Я знала его, как брата, как друга, и моя мысль отказывается признать его врагом
196
[Суматохина Л. В. М. Горький и писатели Сибири: Монография. М.: ИНФРА-М, 2018. С. 137.]
.
Теперь же о самом близком человеке, который только что был арестован, на этом же собрании она говорила:
Ни для кого не секрет, что 19 лет Правдухин был моим мужем, ни для кого не секрет, что мне очень тяжело, что он взят. Это – человеческое чувство. Это – не секрет. Я ни разу не поднимала вопрос о том, чтобы сохранить его в Союзе, потому что я хочу быть человеком справедливым, у него нет вклада. Если он прав, его оправдают, если он писатель, он напишет. Я знаю, что он не шпион. Во всяком случае, учреждение знает, за что его взяли, данные были. Моя человеческая жалость оказывается не в этом учреждении, а в другом, советующем
197
[Протокол № 6 с материалами и стенограмма заседания Президиума Правления ССП об исключении из членов ССП, об упразднении в краях и областях Правлений ССП и др. [1 сентября 1937 г.] // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 173. Л. 27.]
.
Валериан Правдухин, арестованный по делу писателей-«сибиряков» вслед за Зазубриным, провел на Лубянке девять месяцев, все это время он не признавал вины и не выдал ни одного имени. В августе он подписал краткие признательные показания и был расстрелян ровно через год после Зазубрина
198
[Шенталинский В. А. Расстрельные ночи. Окончание // Звезда. 2007. № 5.]
.
После исключения из Союза писателей Афиногенов записал в дневнике знаменитую пьесу-самодопрос. Выступая и следователем, и допрашиваемым, он докапывался до самых глубин совести, чтобы понять, зачем за ним пришли. «Очевидно, государству надо меня изъять»
199
[Афиногенов А. Н. Дневник 1937 года // РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Д. 5. Л. 162–170.]
, – говорит он следователю.
В точности по «прогнозу» Бахметьева 28 октября произойдут еще два ареста, последние в 1937 году. В один день – в Москве и в Переделкине – будут арестованы Артем Веселый и Борис Пильняк.
Артем Веселый, автор честной и страстной книги о революции «Россия – кровью умытая», сын крючника, вырос на Волге, с юности равно отдался революции и литературе. В последнем путешествии по Волге в 1937 году (он возвращался на Волгу каждый год, сплавлялся на плотах) он уже не швартовался близ больших портов и городов – боялся ареста и того, что дочери, которых он всегда брал с собой, останутся одни. Его дочь Заяра вспоминала, как летом 1937 года, когда об арестах знали даже дети, застала отца в сарае с лопатой в руках, у его ног лежал большой рюкзак. Позже, когда архив Артема Веселого был найден, она предположила, что в 1937 году какая-то часть рукописей могла быть спрятана в том рюкзаке на даче, которую давно занимал Валентин Катаев.
Мы с Гайрой поехали в Переделкино, – вспоминала она в книге «Судьба и книги Артема Веселого». – Поднявшись в кабинет Валентина Петровича, объяснили цель нашего визита… Выйдя с ним на участок, увидели, что приехали напрасно: сарая вблизи дома не было, на его месте росли кусты смородины
200
[Веселая Г., Веселая З. Судьба и книги Артема Веселого. М.: Аграф, 2005. С. 256.]
.
Артем Веселый был арестован в московской квартире в ночь на 29 октября. Вечером того же дня в Переделкине пришли за Борисом Пильняком. З. Н. Пастернак вспоминала, что они видели этот арест
201
[Пастернак З. Н. Воспоминания. Письма. М.: АСТ, 2016. С. 69.]
. Он отличался от других. По воспоминаниям сына, Бориса Андроникашвили, чей третий день рождения отмечался тогда, на дачу писателя приехал знакомый его отца Сергей Вепринцев
202