Страница 45 из 140
[Шенталинский В. А. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. М.: Парус, 1995. С. 193.]
(Пильняк знал его как представителя посольства со времени поездки в Японию) и сказал, что нужно быстро переговорить с Н. И. Ежовым, а ехать можно на своей машине: через час он вернется домой. Пильняк отказался взять с собой какие-либо вещи, как и Зазубрин, он хотел уйти свободным человеком.
Пильняка и Веселого допрашивали почти одновременно, одни и те же следователи
203
[Там же. С. 203.]
. Пильняку вменялось четыре пункта 58‑й статьи, в том числе шпионаж и террористическая деятельность. В архивной справке о его деле, составленной по показаниям, данным под «активным следствием», значится:
На следствии Пильняк показал, что он с первых дней установления Советской власти в России вел борьбу против Коммунистической партии и Советского правительства, разделял взгляды троцкистов, в 1925 году по заданию троцкистов написал рассказ «Повесть о непогашенной луне» (так), в которой открыто отобразил свои троцкистские взгляды. В 1924 году, как заявил Пильняк, он вошел в основное ядро троцкистов, которое тогда существовало в Союзе советских писателей, поддерживал тесную связь с троцкистами Радеком и Серебряковым и с 1927 года стал агентом троцкистов
204
[Следственное дело. Панов В. А. 1941 г. // ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 1. Ед. хр. 22347. Л. 59.]
.
***
Через два дня после ареста Бориса Пильняка на Городок писателей лег густой туман. Афиногенов записывал в дневнике:
Гулял в тумане, отошел от дачи с десяток шагов, оглянулся – ни дачи, ни забора. Я один, потерянный, в тишине и пустоте. Собаки молчат, они не видят проходящих мимо… Потом гулял дальше, вдыхал туманную сырость, чувствовал себя превосходно именно потому, что никого и ничего не было видно вокруг – я мог петь, размахивать руками, выделывать нелепые жесты, все тонуло в тумане, никому я не был виден
205
[Афиногенов А. Н. Дневник 1937 года // РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Д. 5. Л. 242.]
.
Судьба пока сохраняла его: третьей и последней «освободившейся» дачей стал дом Пильняка.
Мама рассказывала мне, как вели себя друзья отца после его ареста, – вспоминал Борис Андроникашвили. – Николай Федорович Погодин нисколько не изменил своего поведения, приходил не чаще и не реже и сидел столько же, – во всем остался прежним; Борис Леонидович, хотя два дома разделяла всего лишь калитка, шел через улицу, громко заявляя, что идет к Пильняку, узнать, как там Кира Георгиевна, демонстративно, так сказать, оповещая об этом окрестности; Федин прокрадывался, когда стемнеет, осторожно и пугливо оглядываясь, и Кира Георгиевна разрешила ему не приходить, – больше его не было
206
[Андроникашвили-Пильняк Б. Б. Пильняк, 37‑й год: Послесловие // Пильняк Б. Расплеснутое время. С. 603.]
.
Кира Андроникашвили, молодая жена Пильняка, актриса, выпускница ВГИКа, грузинская княжна, будет арестована через месяц прямо на киностудии. Предчувствуя арест, она раздала всю мебель из дома соседям по Переделкину. Она успела отвезти в Грузию к тете Нате Вачнадзе маленького сына – Жука, чей день рождения праздновали в день ареста. Виктор Панов вспоминал, что еще месяц у дачи хозяев ждала собака, но вскоре не стало и ее.
К концу 1937 года Переделкино опустело. Желающих занять освободившиеся дачи не было. Дачный кооператив писателей, просуществовав полгода, был ликвидирован к зиме
207
[Об организации дачного кооператива писателей [15 января 1937 – 1 апреля 1938 г.] // ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 22. Д. 1780. Л. 25.]
. Паевые взносы возвратили писателям, и дачи окончательно перешли в ведение Литфонда. В это время Бахметьев писал Мариэтте Шагинян: «…кажется, никто ими [дачами] не интересуется сейчас и любителей, пожалуй, кроме Литфонда не сыщешь, да и Литфонд не знает, что делать со свободными пятью дачами»
208
[Письмо В. М. Бахметьева М. С. Шагинян [10 сентября 1937 г.] // ГЛМ. Ф. 208. Оп. 4. Ед. хр. 4.]
. Домам находили временное применение: на даче Бруно Ясенского устроили детский сад, у Артема Веселого проводили собрания по предвыборной агитации перед выборами в Верховный совет, на дачу Бориса Пильняка вселились сотрудники Наркомата обороны.
Закончился первый этап истории писательского городка в Переделкине – из поселка исчезли яркие писатели, носители памяти о еще живой литературе 1910‑х и 1920‑х годов. Незадолго до ареста Пильняк затеял большие посадки на участке: сирень, жасмин, виноград, березы, вишни, черемухи, рябины, калины, груши, каштаны, ели и американский клен. Когда на участок пришел Пастернак и восхитился картиной садовых работ, Пильняк – «на память» – посадил у заднего крыльца соседа две серебристые ели
209
[Андроникашвили-Пильняк Б. Б. Пильняк, 37 год // Пильняк Б. Расплеснутое время. С. 600.]
. Пастернака восхищали и растущие на пильняковском участке ландыши: «Почему они растут только у тебя?»
210
[Там же.]
Их помнила и Анна Ахматова, бывавшая у Пильняка в Переделкине. Зимой 1938 года она, почувствовав, что его больше нет, написала стихотворение:
Всё это разгадаешь ты один…
Когда бессонный мрак вокруг клокочет,
Тот солнечный, тот ландышевый клин
Врывается во тьму декабрьской ночи.
И по тропинке я к тебе иду,
И ты смеешься беззаботным смехом,
Но хвойный лес и камыши в пруду
Ответствуют каким-то странным эхом…
О, если этим мертвого бужу,
Прости меня, я не могу иначе:
Я о тебе, как о своем, тужу
И каждому завидую, кто плачет,
Кто может плакать в этот страшный час
О тех, кто там лежит на дне оврага…
Но выкипела, не дойдя до глаз,
Глаза мои не освежила влага
211
[Ахматова А. А. Реквием / Сост. и примеч. Р. Д. Тименчика при участии К. М. Поливанова. М.: Изд-во МПИ, 1989. С. 118.]
.