Страница 42 из 140
Константин Федин писал в Переделкине «Санаторий Арктур» – повесть-перекличку с романом Томаса Манна «Волшебная гора», созвучную и с будущим романом Ремарка «Жизнь взаймы». Эта повесть должна была носить разоблачающий характер: главный герой, врач туберкулезного санатория на Западе, пытается спасти свою лечебницу от банкротства ценой жизни пациентки. Его антагонист – советский инженер, проходящий лечение в санатории и ожидающий возвращения в Союз. Однако слабый отголосок советской жизни звучит в воспоминаниях главного героя лишь однажды. Сама повесть, нездешняя, уводящая в размеренную жизнь Швейцарских Альп, кажется, существует почти отдельно от советской реальности.
Через год Федин, потеряв способность сосредоточиваться, не сможет писать: ему диагностируют неврастению. В письме к близкому знакомому М. А. Сергееву он описывал свое состояние:
[болезнь] выражается в том, что мне хочется работать сразу в нескольких направлениях: начать большой роман, рассказ, вторая часть «Трансвааля», еще рассказ, думается о пьесе, и все это перебивается воспоминаниями о Горьком и всё вместе – статейками для газет и бог знает каким хламом! Поэтому все стоит! И, словно детство, кажется далеким время, когда я, начав работу, не отрывался от нее до конца. Много и других нелепостей угнетает меня сейчас, одна из самых неприятных – письмобоязнь, т. е. какая-то неспособность написать письмо
173
[Константин Федин и его современники: из литературного наследия XX века. Кн. 1. С. 510–511.]
.
Вот так на переделкинских дачах внутренне погибали, терзали себя, ломались. Это случалось с теми, кто еще совсем недавно был уверен в себе, печатался и выступал на собраниях. Теперь они искали в себе изъяны, отказываясь от себя прежних. Измученные неопределенностью, они замирали. Им казалось, что это состояние сродни очищению, что теперь они смогут перекроить себя и начать новую жизнь. Они не знали, что именно тогда и были сломлены.
Незадолго до своего ареста Пильняк пришел к Афиногенову и советовал ему уехать, устроиться журналистом в каком-нибудь городке. Афиногенов утешался мыслью, что оставит огромный, требующий неуемных трат переделкинский дом, чтобы работать шофером или стрелочником на далекой железнодорожной станции, или уедет на море, но оставался, выжидая.
Судьба реяла над этими двумя жизнями, словно выбирая. Борис Пильняк бился, верил, что выстоит. Александр Афиногенов затаился и ждал.
Пока меня окутали туманом, все неясно вокруг меня людям, которые боятся меня видеть… Туман все равно рассеется, и тогда все увидят, что я был и остаюсь среди людей, никуда не уходил от них, и не уйду… я буду вместе со всеми жить, радоваться, выбирать, писать… Да-да, писать как можно больше и лучше… —
доверялся он дневнику
174
[Афиногенов А. Н. Дневник 1937 года // РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Д. 5. Л. 242.]
.
Он начал работу над романом, в котором хотел объяснить все, что случилось летом 1937 года, но который так и не смог дописать.
«Очевидно, государству нужно меня изъять»
«В Переделкино арестовали 25 писателей», – писала в воспоминаниях З. Н. Пастернак
175
[Пастернак З. Н. Воспоминания. Письма. С. 78.]
. Это аберрация памяти, искажение, возникшее от потрясения частотой и обыденностью арестов 1937 года. В показаниях на Лубянке, вынужденный осмыслять в присутствии следователя процессы 1937 года, Исаак Бабель скажет: «Люди привыкают к арестам, как к погоде»
176
[Шенталинский В. А. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. С. 65.]
. Всего в 1937 году было арестовано шесть писателей-переделкинцев.
Аресты начались вскоре после дела военных и шли каждый месяц. Первым, 28 июня, забрали любимца Горького, сибирского писателя Владимира Зазубрина: опасения в том, что городок ему «не по чину», оправдались самым страшным образом. Здесь он обустроил большое хозяйство: ледник, сарай, хлев, курятник (они сохранились до сих пор). Его племянница вспоминала день, когда его забрали: Зазубрин ждал, что привезут уток, и впустил двух вооруженных людей. Они поднялись на второй этаж в кабинет, где в сундуке хранились рукописи, провели обыск, нашли приглашение в японское посольство. Когда Зазубрина уводили, он отказался брать пальто: «Мама, это недоразумение. Я вернусь»
177
[Зиединя Л. «Я тогда была ребенком…» // Сибирские огни. 2020. № 6.]
.
Александр Афиногенов, живший через забор от Зазубрина, был поражен его арестом. Он подробно описывал, как сосед надолго и прочно обустраивался на даче, как давал садоводческие советы:
Огород развел, баню построил, отменную, погреб такой, что там на годы запасов можно наставить, скупил бочоночки в ларьке – из-под творога, буду в них капусту на зиму квасить. Скамейку сделал на обрыве, чтобы по вечерам сидеть и думать, как Лев Толстой…
В дневнике нет ни слова о возможной виновности Зазубрина, Афиногенов рассуждал о его будущей жизни, которая наступит после освобождения, вероятно, примеряя судьбу соседа на себя:
…надо будет где-то, после наказания, начинать все заново, опять корчевать лес, опять строить, опять заводить хозяйство… Но так и живет человек, пока он жив… А когда подойдет время – закрывая в последний раз глаза, еще раз убедится он, как все это было не нужно и в душе своей он ничего не сберег для себя… «Все мое – ношу с собою» – вот это истинный девиз человека!
178
[Афиногенов А. Н. Дневник 1937 года // РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Д. 5. Л. 112, 114.]
Зазубрин был приговорен к расстрелу, приговор привели в исполнение уже в сентябре.
Следующим 31 июля в Москве в Гослитиздате арестовали критика, партийца Ивана Беспалова. Ночью на его даче провели обыск: в детских воспоминаниях Цецилии Воскресенской остались распахнутые окна дома Беспаловых
179
[Воскресенская Ц. А. Мои воспоминания. С. 275–279.]
.
Незадолго до ареста Беспалов тоже появляется на страницах дневника Афиногенова:
Встретил Беспалова. Идет тихий, не может произнести слова, глаза ввалились, нос обострился, лицо посерело. Исключен из партии – вчера партком заседал и всего из 7 членов парткома было трое, они и исключили, один даже колебался, но двумя голосами провели постановление… Он не знает, что делать, кому пожаловаться, он лежал на кровати после этого и молчал, жена боялась за него, она слышала, что Иллеш вторично напустил газу и его увезли совсем в тяжелом состоянии… вот и она боится за мужа
180