Страница 41 из 140
В это время на соседней улице через собственное испытание проходил драматург Александр Афиногенов. В отличие от Пильняка он, писатель младшего поколения, выросший в революции, был верен ей, и система его верований и идеалов была бесхитростней и проще, чем у Пильняка. Теперь, после многих лет небывалых взлетов и удач, он сам оказался выброшенным из жизни. Пытаясь осмыслить и понять происходящее с ним, он не допускал изъяна в государстве и искал его в себе.
В августе 1937 года он благодаря ходатайствам жены выиграл суд у НКВД за московскую квартиру, которую у него сначала отняли и в которой он на самом деле не нуждался. Это была попытка заглянуть в глаза системы, в которой он так неожиданно для себя стал лишним. В дневнике он написал об истинной причине участия в этой судебной тяжбе:
Мне было так важно получить свидетельство беспристрастных людей, что я еще имею право на жизнь и на гражданские права, что пускай меня трепали в газетах и ругали последними словами – все равно, суд разберется и постановит справедливо
164
[Афиногенов А. Н. Дневник 1937 года // РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Д. 5. Л. 152.]
.
Исключение из партии и Союза писателей, аресты соседей, предательство друга Всеволода Иванова – падения и медленные подъемы в судьбе Афиногенова в этот год напоминают кардиограмму. Он занимался домом и машиной, постепенно распродавая мебель и отпустив прислугу. В дневнике он описывал, как выходил на прогулки по Переделкину и пытался вспомнить строки Пушкина, которого когда-то много и хорошо знал наизусть. Теперь же память приходилось тренировать заново: от пережитых потрясений она едва сохранила даже имена знакомых.
Дружба с Пастернаком, который больше других поддерживал молодого соседа, станет главным открытием и спасением для Афиногенова. Пастернак часто приходил к нему, подолгу разговаривал, настаивал на том, что необходимо много работать, писать. Афиногенов чувствовал, как рядом с ним становился зорче и чище, и благодарил судьбу за выпавшее испытание.
Помогали и новые увлечения, выливавшиеся в многочасовые занятия и внутреннюю работу. Вера Инбер, навещавшая Афиногенова, вспоминала, как застала его осенним вечером за письменным столом над большим листом, на котором он рисовал генеалогию античных божеств.
Тогда я поняла, что это была своего рода защита от покрытого тучами неба. Афиногенов ушел в синеву Эллады и радовался, как дитя, установив какую-нибудь племянницу Афины-Паллады или тетку Феба-Аполлона
165
[Инбер В. М. Страницы дней перебирая. М.: Сов. писатель, 1967. C. 343.]
.
9 октября, в те дни, когда его застала Инбер, Афиногенов сделал в дневнике запись об этой работе:
…Так вот – внимательно вчитываясь в жизнь вокруг себя – сам как бы включаешься в нее и странно, что ты сейчас оторван и одинок. Но у тебя есть своя работа – составление карты античных героев и богов – карта уже подвигается к концу и получается очень интересной, работа захватывает, когда отрываешься от Юнон, Аполлонов и Эдипов – с трудом припоминаешь, что ты под Москвой, в нетопленой даче – «начинаешь жизнь сначала» – кажется, что жизнь никогда и не останавливалась для тебя, что все так и будет, как было прежде, – но потом возвращаешься к случившемуся и опять поскорее погружаешься в карту. Это – не трусость, это сознание того, что ты сам беспощадно и навсегда отрезал от себя свое прошлое – опять тот же самый вопрос об умирании и воскрешении встает передо мной… я – умер, умер, умер… и теперь кто-то третий чертит эту карту и всматривается в осеннюю листву соседнего леса
166
[Афиногенов А. Н. Дневник 1937 года // РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Д. 5. Л. 221.]
.
В те дни Инбер сама нуждалась в утешении. Конструктивистка, двоюродная племянница Льва Троцкого, она подвергалась постоянным нападкам с 1936 года. Афиногенов писал, что она не сразу приняла его изменения, называла «всепрощенцем»
167
[Там же. Л. 295.]
, но в ее дневниках 1937 года появляются созвучные Афиногенову мысли о необходимости перерождения и отказе от земных привязок и удобств:
Я все время жила как евангельская Марфа и на этом поприще достигла больших успехов… Теперь со всей той энергией, которую я тратила на «быт» и «уют», я возьмусь за дела Марии… Мне предстоит все создать заново, что гораздо труднее, чем сделать совсем новое…
168
[Инбер В. М. Страницы дней перебирая. C. 39.]
Мысли о новой, чистой жизни, отказе от благ и уюта, но главное – о перерождении в кого-то третьего неоднократно повторяются в дневнике Афиногенова на протяжении всего года. Последняя мысль звучит и в словах его соседа по писательскому городку поэта Ильи Сельвинского:
Пришел Сельвинский, с ним говорили с полчаса, он утешал и ободрял. О себе он говорит: «Пушкин умер в 37 лет, Лермонтов тоже
169
[М. Ю. Лермонтов умер в возрасте 27 лет.]
, мне сейчас тридцать семь. Буду думать, что я уже умер, как Пушкин, и сейчас вместо меня живет другой человек, с интересом наблюдающий, как расправляются с памятью умершего Сельвинского»
170
[Афиногенов А. Н. Дневник 1937 года // РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Д. 5. (Цит. по: Между молотом и наковальней. Союз советских писателей СССР: Документы и комментарии. Т. 1. 1925 – июнь 1941 гг. С. 683.)]
.
Сельвинский разделил участь многих переделкинцев: обвинения и нападки в Союзе писателей. Поэма «Челюскиниана» не прошла критику Вишневского и ближайшего друга Корнелия Зелинского, спровоцировала скандал с читкой в Союзе. «Была в Переделкине. Илью нашла в постели… Бедный Сельвинский! Бедный „тигр“!»
171
[Инбер В. М. Страницы дней перебирая. C. 36.]
– записывала Вера Инбер в дневнике. А сам поэт в письме к Зелинскому нащупывал неразрешимые противоречия с эпохой и государством:
Я не знаю, где Пушкин брал силы для работы в эпоху Николая. М[ожет] б[ыть] они накапливались от ненависти. Пушкин слишком явно видел, что николаевская Россия – это то, что нужно свалить. А мне – много труднее! Я знаю, что нет на свете страны лучше, величавее и справедливей, чем наша
172
[Между молотом и наковальней. С. 597.]
.