Страница 37 из 140
Вверх от мостка – дорожка, как белое полотно холстины, выложенной на траву для побелки солнцем. Над дорожкой лентой вьются комары. Цветут яблони. Густые акации у заборов палисадников. У плотины громадные ветлы. Густой и сырой запах черемухи. Вчера был сильный дождь, теперь все наливается и цветет. Сырой аромат цветения, перекличка и пересвист птиц, неторопливые голоса за оградами, стуки починок и строек – кроют крышу железом. След велосипедной шины на узкой боковой тропинке <…> Здесь в тишине и покое жизнь идет с солнцем. Утро холодное и яркое, потом солнечные ванны, тишина, хорошие книги, хорошие, настоящие впервые за всю жизнь, мысли… нет людей, нет волнений и раздражительности и нервности <…> Но когда подъезжаешь к городу, то кажется, будто уже самый асфальт дышит ненавистью и люди бегают по улицам, разнося слухи и сплетни, подозревая друг друга, не доверяя и живя телефонными звонками о том, что случилось, кого арестовали…
125
[Афиногенов А. Н. Дневник 1937 года // РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 5. Д. 3. Л. 78.]
В августе 1937 года, с запозданием, Борис Пастернак узнал о самоубийстве грузинского друга Паоло Яшвили. Тот выстрелил в себя из ружья прямо в Доме писателей Грузии после проработки, отказавшись написать разгромную статью о своем друге Тициане Табидзе. В письме ко вдове Яшвили Пастернак вписывает память о погибшем друге в переделкинский ландшафт:
Мне захотелось выкупаться. Вечерело. На берегу, в затененном овраге, когда, разлегшись, я понемногу отошел от треволнений поездки, я вдруг то тут, то там стал ловить черты какого-то бесподобного сходства с ушедшим. Все это было непередаваемо хорошо и страшно его напоминало. Я видел куски и вырезы его духа и стиля: его траву и воду, его осеннее садящееся солнце, его тишину, сырость и потаенность. Так именно бы он и сказал, как они горели и хоронились, перемигивались и потухали. Закатный час точно подражал ему или воспроизводил его на память
126
[Письмо Б. Л. Пастернака Т. Яшвили [28 августа 1937 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. IX. С. 119.]
.
Пастернак продолжал ходить на реку до ноября, когда уже лежал снег и стояли морозы. Эти водные процедуры вызывали удивление и беспокойство прохожих, о чем он со смехом писал в письмах к родным. З. Н. Пастернак вспоминала, как он смеялся над репликой проходящего рабочего: «Ничего, Борис Леонидович, это законом не запрещено»
127
[Пастернак З. Н. Воспоминания. Письма. М.: АСТ, 2016. С. 197.]
. Чтобы отвлечься, Пастернак, используя металлические «кошки», забирался на ели и срубал засохшие суки, запасаясь хворостом. Осенью он писал родителям, что без привычного сбора хвороста, купания в Сетуни, окружающей природы не смог бы работать
128
[Письмо Б. Л. Пастернака родителям [1 октября 1937 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. IX. С. 122–123.]
.
Спасали и встречи, многочасовые уединенные разговоры в сумерках. «Костя, радость моя, – у нас есть немножко пива и водка и у меня плохое настроение. Приходи, пожалуйста, когда стемнеет, и предадим проклятию все сволочное нагорие с вершины до основания»
129
[Записка Б. Л. Пастернака К. А. Федину [вторая половина 1930‑х гг.] // Константин Федин и его современники: из литературного наследия XX века: В 2 кн. Кн. 2. С. 186.]
, – писал Пастернак в записке Константину Федину.
«Сегодня пришел к нему поздно – вся дача в огнях, никто не откликается, – оказывается, к нему пришел молодой поэт и они говорили о стихах – сидя за пустым столом, ни чая, ни вина, – и свет он забыл погасить в других комнатах, где засыпали дети…»
130
[Афиногенов А. Н. Дневник 1937 года // РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 3. Д. 5. Л. 202.]
– таким Пастернак появляется на страницах дневника Афиногенова в начале зимы 1937 года; драматург еще не знает, что скоро они разделят переделкинское одиночество и Пастернак станет его главным утешителем. Пока же он, удачливый и востребованный, восхищается независимостью большого поэта, тем, как смело тот отказывается от поездок на писательские собрания, где для многих в те дни решалась судьба, как целиком отдается незатейливой переделкинской жизни.
Отдаляя город в его уродливых проявлениях, Переделкино создавало иллюзию укрытия. Казалось, что здесь действительно можно затеряться. Сын Валентина Катаева вспоминал, что однажды сотрудники НКВД искали в поселке его отца. Остановившись на проселочной дороге, они спрашивали о нем у Ивановых и Афиногеновых (всех четверых они застали в саду на одной из дач), чтобы, по их словам, отвести его на неофициальную встречу Союза писателей
131
[Шаргунов С. А. Катаев: «погоня за вечной весной». М.: Молодая гвардия, 2018. С. 379.]
. В то время Катаев еще не жил в Переделкине.
Случались и пугающие ошибки. Летом 1937 года к даче Константина Федина подъехал автомобиль НКВД: спрашивали номер дома. Федин несколько раз просил назвать имя нужного им человека, и только когда, рассвирепев, потребовал этого, то узнал, что приехали за живущим на соседней улице Бруно Ясенским, но искали по старой нумерации дач
132
[Федина Н. К. Переделкинские воспоминания. Из истории Городка писателей. С. 9.]
. В ту ночь Ясенский был арестован.
«Не наш»
В действительности в Переделкине каждый был на виду. Не это ли было первоначальной задумкой при создании Городка писателей? Это подтверждается и уже цитируемыми агентурными донесениями, и деятельностью, которая разворачивалась в городке в ответ на большие показательные процессы. Голоса проживающих здесь представителей золотого состава советской литературы имели большой идеологический вес. И цена, которую нужно было платить за дачи, была огромной. Это хорошо понимали Мандельштамы, побывавшие у Пастернака летом 1937 года. «… Разве можно было жить на даче в Переделкине в наши преступные дни?»
133
[Мандельштам Н. Я. Вторая книга: воспоминания / Подгот. текста, предисл., примеч. М. К. Поливанова. М.: Моск. рабочий, 1990. С. 158.]
– писала во «Второй книге» Н. Я. Мандельштам.
В воспоминаниях З. Н. Пастернак описала, как летом 1937 года на их дачу приехал человек, собирающий подписи под одобрением смертного приговора военачальникам. 11 июня состоялся процесс над высшими советскими военачальниками Тухачевским, Якиром, Эйдеманом, Уборевичем, Путной, Фельдманом и Примаковым. Пастернак наотрез отказался ставить подпись. Зинаида Николаевна, которая в это время ждала ребенка, вспоминала: