Страница 36 из 140
Равнодушие к работе ССП, апатия, растерянность, нелюбовь к критикам (писавшим уничтожающие рецензии) – естественные человеческие реакции на происходящее вокруг – Вишневский рассматривал как нечто, что следует немедленно подвергнуть партийной корректировке. В письме к Ставскому от 23 ноября 1936 года он выражал негодование отсутствием у многих военной подготовки: «Пусть одни (уважаемые) красят заборчики в Переделкино. В ССП кто-то должен работать и для обороны»
116
[Там же. С. 578.]
.
Это писалось о Борисе Пильняке, в котором Вишневский видел врага. Старожил Переделкина Тамара Иванова, жена писателя Всеволода Иванова, вспоминала произошедшую в поселке сцену. Пильняк красил забор, а проезжавший мимо Вишневский остановил машину, вышел и произнес речь, которая начиналась словами: «Красьте, красьте заборы, когда мировой пролетариат…»
117
[Интервью с Тамарой Ивановой, 1993 // РГАКФФД ВФ-78.]
На заседании Президиума Правления ССП СССР в октябре 1936 года, давшем старт последней кампании против Пильняка, Вишневский кричал:
…давайте доводить дело до конца. Либо мы их уничтожим, либо они нас. Вопросы стоят о физическом уничтожении <…> Такой тип писателя на нашей почве должен погибнуть <…> Быть индивидуалистом-писателем, который творит какие-то вещи, теперь не выходит. Время вас раздавит
118
[Пильняк Б. А. Письма. Т. 2. С. 608.]
.
На этом заседании Пильняку на словах давали шанс, предлагали «продумать свои отношения с эпохой», перековаться
119
[Там же. С. 609.]
. Но вернее были ощущения тех, кто, встречая его в это время на улице, удивлялся, что он до сих пор не арестован.
«Не удивительно, если в настроениях „переделкинцев“, где живут Пильняк и Пастернак, много чуждого и наносного. Это прямое следствие бездеятельности Союза. До сих пор не изжита в Союзе групповщина»
120
[«Литературный фронт». История политической цензуры. С. 24–25.]
– говорится в справке партийца, борца с формализмом А. И. Ангарова, отправленной Сталину, Кагановичу, Андрееву, Жданову и Ежову весной 1937 года. О независимости переделкинцев как отдельной группы, а следовательно, разобщенности писательских рядов и несостоятельности Союза писателей под руководством Ставского было сообщено на самый верх. Ответственность за распределение дач между «серапионами»
121
[Литературная группа «Серапионовы братья» основана в 1921 году. В нее входили Лев Лунц, Илья Груздев, Михаил Зощенко, Вениамин Каверин, Николай Никитин, Михаил Слонимский, Елизавета Полонская, Константин Федин, Николай Тихонов, Всеволод Иванов.]
и другими «идеологически слабыми» писателями («оплошность» Щербакова, следующего указаниям Горького) теперь падала на Ставского. На собраниях звучали неприятные упреки в преференциях: «Вы очень щедры. Финансировали Пильняку, Пастернаку и Зазубрину постройку дач за 150 тыс. руб.»
122
[Протокол № 12-а с материалами и стенограмма заседания секретариата ССП. Доклад Правления Литфонда об итогах работы за 1936 г. и рассмотрения сметы // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 156. Л. 22.]
.
Весной 1937 года за связь с «врагами народа» Авербахом и Киршоном подвергался травле и был исключен из партии молодой успешный драматург Александр Афиногенов. Он был лишен московской жилплощади и работы. Весь остаток 1937 года он провел почти в полной изоляции в Переделкине, изредка разговаривая с несколькими соседями и сохраняя лишь одну, только что обретенную и укрепляющуюся дружбу – с Борисом Пастернаком.
Одним из тяжелейших событий этого периода для Афиногенова стало предательство его соседа и друга Всеволода Иванова. 1 сентября 1937 года, когда на собрании ССП рассматривалось исключение драматурга из Союза писателей, соседка и старая знакомая Афиногенова Лидия Сейфуллина предложила мягкую меру: в целях профилактики исключить Афиногенова на один год. Иванов высказывался против ее предложения, он настаивал на окончательном и бессрочном исключении, а при голосовании его голос стал решающим.
Впоследствии Иванов терзался этим поступком. Он то искал, то избегал встреч с соседом, прятал глаза, подсылал для объяснений жену, пытаясь найти разумные и даже благородные аргументы. Афиногенов записывал в дневнике:
Тамара приходила к Дженни еще раз объясняться, оказывается Всеволод говорил против меня, чтобы спасти меня, чтобы не дать Ставскому произнести речь, что я сколотил тут особую группу и т. п. Эта детская болтовня, детективная история с коварствами Ставского – конечно выдумана в оправдание Всеволода
123
[Афиногенов А. Н. Дневник 1937 года // РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 5. Д. 3. Л. 193.]
.
Ожесточение, с которым Ставский следил за замкнутой и наполненной событиями переделкинской жизнью, его страх быть обвиненным высшим начальством в потворстве троцкистам заставляют задуматься: так ли далек от истины был Иванов, когда оправдывал себя в глазах соседа, всеобщего любимца, в доме которого с хорошей музыкой, интересной кухней и необычными американскими традициями часто собирались переделкинские писатели?
Укрытие
«Враги народа», «троцкизм», «фашизм» – в докладах и выступлениях в Союзе писателей эти слова свистели над головами, как пули. Тем временем Городок писателей с его станцией, церковью (в ней не прекращались службы) и излучинами Сетуни становился точкой опоры. Александр Афиногенов «лечился» Переделкином. «Я вернулся домой бодрым и добрым, опять захотелось жить…»
124
[Там же. Л. 214.]
– записывал он после очередной прогулки. Он ходил на станцию, любовался храмом, встречал поезда и, сидя на пригорке, подолгу наблюдал за пассажирами электричек, возвращающимися на дачи. Любая поездка в город, напротив, отбрасывала его к тяжелым мыслям и страхам. Однажды, возвращаясь домой в электричке, он слышал, как двое пассажиров обсуждали, что он арестован.
О контрасте города и Переделкина Афиногенов писал: