Страница 102 из 140
Эпилог. «Могу писать, как бог!..»
Посещавший Пастернака в Переделкине в 1945 году русско-английский философ и историк Исайя Берлин вспоминал, как тот в разговорах с ним не переставал надеяться на великое обновление русской жизни после той очистительной бури, которой явилась война:
…мрачный кошмар доносов, чисток, убийств ни в чем не повинных людей, после которых разразилась ужасающая война, казался ему необходимой прелюдией к какой-то будущей неизбежной неслыханной победе духа
374
[Борис Пастернак в письмах, дневниках и воспоминаниях современников. С. 556.]
.
В 1944 и 1945 годах Пастернак почти безвыездно жил в Переделкине: квартира в Лаврушинском переулке после войны оказалась непригодна для жизни. Он добивался ее ремонта, писал письма высшему руководству страны с просьбой устроить быт его семьи, добился издания сборника стихов, который считал компромиссным. Постоянная необходимость добывать деньги и продовольственные карточки, обустройство жилья тем не менее не сбивали главного: предчувствия будущих больших свершений, как он ощущал тогда – для искусства в целом.
Если Богу угодно будет и я не ошибаюсь, в России скоро будет яркая жизнь, захватывающе новый век и еще раньше, до наступленья этого благополучия в частной жизни и обиходе, – поразительное огромное, как при Толстом и Гоголе, искусство, —
так Пастернак писал в мае 1944 года одному из знакомых, чтецу Донату Матвеевичу Лузанову.
Предчувствие этого заслоняет мне все остальное: неблагополучие и убожество моего личного быта и моей семьи, лицо нынешней действительности, домов и улиц, разочаровывающую противоположность общего тона в печати и политике и пр., и пр.
Предчувствием этим я связан с этим будущим, не замечаю за ним невзгод и старости и с некоторого времени служу ему каждой своей мыслью, каждым делом и движеньем
375
[Письмо Б. Л. Пастернака Д. М. Лузанову [начало мая 1944 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. IX. C. 375.]
.
Это освобождающее чувство было присуще не только Пастернаку. Вся писательская общественность, казалось, ожила в надежде на обновление. Но курс, который был взят литературной номенклатурой, не предвещал ничего подобного.
В январе 1944 года было решено изменить организационную форму руководства Союзом писателей и вернуться к первоначальной системе, принятой на Первом съезде, когда во главе Союза стояли председатель и секретарь. На Президиуме Правления ССП, где писателям объявили об этом решении, звучали слова о необходимости увеличить политическую активность Союза, но всем было ясно: в такие формулировки облекалась задача усилить контроль и цензуру. Александра Фадеева освободили от руководства Союзом, вместо него председателем назначили поэта Николая Тихонова, а секретарем – Дмитрия Поликарпова, грубого и бесцеремонного управленца. Критик Анатолий Тарасенков писал о новом руководстве Союза:
тов. Поликарпов ведет себя так, как будто он – полновластный диктатор. Председатель Союза – всем известный писатель H. С. Тихонов – держится в стороне, он явно боится Поликарпова, считая его, очевидно, каким-то особенно доверенным комиссаром. Возражать Поликарпову Тихонов, беспартийный человек, боится <…> Служащие из аппарата Союза писателей бояться слово пикнуть, ходят на цыпочках. Да что служащие, – известные всей стране писатели почти никогда не решаются сказать слово против Поликарпова, – все равно заранее известно, что они будут публично высечены…
376
[Литературный фронт. История политической цензуры 1932–1946 гг. С. 185.]
Все подлинные вещи, проскочившие в журналы, были раскритикованы, составы редакций пересмотрены, тексты проходили жесткую цензуру ЦК, не пропускавшую ничего живого. Писательское ремесло походило на фабричную штамповку. В отчетной записке сотрудника НКВД В. Н. Меркулова, направленной Жданову в октябре 1944 года, где были собраны агентурные донесения на главных писателей, приводятся слова Корнея Чуковского: «Происходит страшнейшая централизация литературы, ее приспособление к задачам советской империи»
377
[Власть и художественная интеллигенция. С. 523.]
.
Освобожденный от обязанности возглавлять Союз писателей (он вернется к этим обязанностям в 1946 году), Александр Фадеев подолгу жил на даче в Переделкине. Без семьи, занимая лишь одну комнату, он делил быт только с дворником по прозвищу Чернобай
378
[Ефетов М. Каким я его помню. У Фадеева в Переделкине // Москва. 1984. № 9. С. 198–203.]
. В воспоминаниях современников Фадеев этой поры скромен, открыт, серьезен, читает наизусть любимые стихи (Твардовского, Маяковского, Пастернака), принимает у себя молодых писателей, катается с холма на санках, позаимствованных у деревенских мальчишек.
Зимой 1944/1945 годов он писал роман «Молодая гвардия» и читал его писателям в Доме творчества, у себя на даче, в соседском Стандартном доме. Виктор Важдаев оставил воспоминания о вечере первого чтения:
Мы собрались в небольшой скромной гостиной Дома творчества. Дом был тогда невелик: двухэтажная деревянная дача, без особых удобств, совсем простая, на девять комнат. Стояла она возле плотины, на лесистом невысоком косогоре <…>
Итак, 31 января 1945 года мы приготовились слушать Фадеева <…>
Нас не много, но для такой небольшой гостиной и не мало, человек двенадцать – пятнадцать писателей: ведь кое-кто пришел из живущих на ближних дачах <…>
Александр Александрович тихо откашлялся, оглядел всех нас <…>
<…> Несмотря на то что мы все ждали чтения, читать он начал совершенно неожиданно.
– «Нет, ты только посмотри, Валя, что за чудо! Прелесть! Точно изваяние…» – начал он сильным, по негромким голосом, глуховатым, звонким в верхах, читая почти не шевелясь, только изредка поднимая голову и поглядывая на нас широко открытыми глазами
379
[Важдаев В. Такой, каким я его видел. Фадеев. Воспоминания современников. М.: Сов. писатель, 1965.]
.
Марк Шехтер, поэт-фронтовик, поселившийся в 1943 году в Переделкине в Стандартном доме, оставил воспоминания о встрече с Фадеевым на станции в эти же дни:
Полдень. Мы встретились по пути на станцию. А. А. [Фадеев] меня окликнул по имени, что после читки им романа «Молодая гвардия» в гостях у К. Н. Стрельченко
380
[Фотограф, вдова поэта Вадима Стрельченко, возлюбленная А. А. Фадеева, жила в Стандартном доме.]
показалось мне вполне естественным.