Страница 101 из 140
, Вс. Иванова – за то, что «отсиживался» и не публиковался, Сельвинского – за стихотворение «Кого баюкала Россия» и другие стихи. Досталось и Вишневскому – за то, что во время выступления на пленуме он требовал «буржуазной свободы слова»
370
[Докладная записка А. М. Еголина Г. М. Маленкову [3 августа 1945 г.] // Литературный фронт. История политической цензуры 1932–1946 гг. С. 170.]
.
Но, несмотря ни на что, писатели уже не могли забыть той новой искренности, которая рождалась из испытанных всеми нешуточных потрясений, переездов, неприглядности военного быта, укромности принявших их городов и растерянности руководства.
Пастернак в 1942 году писал К. Чуковскому о том, что ему уже нет возврата к «горшкам»
371
[Письмо Б. Л. Пастернака К. И. Чуковскому [12 марта 1942 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. IX. C. 266.]
, пошлости и мелочности предвоенной жизни. Эти слова произносит герой его недописанной поэмы «Зарево»:
Он надышался смертью, порохом,
Борьбой, опасностями, риском
И стал чужой мышиным шорохам
И треснувшим горшкам и мискам
372
[Пастернак Б. Л. Зарево // Там же. Т. II. C. 131.]
.
За этим следовали и мысли о невозможности жить как раньше, в немоте, страхе и насилии над собственным голосом. «Я думаю, если не все мы, то двое-трое из нас с безличьем и бессловесностью последних лет расстались безвозвратно»
373
[Письмо Б. Л. Пастернака Т. В. и Вс. В. Ивановым [12 марта 1942 г.] // Пастернак Б. Л. ПСС. Т. IX. C. 270.]
, – писал Пастернак о жизни в Чистополе, где он, Константин Федин, Леонид Леонов, Николай Асеев и Константин Тренев временно выполняли обязанности Правления Союза писателей и почувствовали что-то похожее на независимость и свободу.
Теперь, с этим новым опытом, писатели возвращались к привычной жизни.
Оправляясь и обновляясь, Городок писателей, как и его жители, пережившие войну, как и советская литература, на время предоставленная себе самой, оставшаяся без присмотра, утратил лоск и претенциозность.