Заноза для Альфы

Тихо, без всхлипов — просто слёзы потекли сами, и я не стала их останавливать. Это были хорошие слёзы — такие, которые текут не от боли, а от того, что что-то огромное и давно потерянное вдруг оказывается живым.

Его отец был жив.

Где-то. В теле волка, в остатках изнанки, в темноте, которую ещё предстояло найти. Но жив.

Виктор наконец повернулся ко мне. Посмотрел на моё лицо — мокрое, наверное, смешное. Что-то в его глазах дрогнуло, потеплело.

— Ты плачешь, — сказал он.

— Нет, — сказала я.

— Алина.

— Это вода с волос, — сказала я. — Я же только что из бассейна.

Он смотрел на меня секунду. Потом — впервые за весь этот долгий, страшный вечер — засмеялся. Тихо, коротко, почти беззвучно. Но по-настоящему.

Я почувствовала, как у меня отпускает что-то в груди — то, что сжималось с того момента, как мы вошли в тоннель.

Старейшины расходились молча. Никто не спорил, никто не требовал слова. Сила вернулась к тем, кому принадлежала, — это чувствовалось в зале так же явно, как чувствуется перемена погоды. Воздух стал другим. Несколько человек подошли к Виктору — коротко, без речей. Один пожал руку. Другой просто кивнул. Этого было достаточно.

Весемира увели.

Он шёл сам, без сопротивления, и ни разу не обернулся. Я смотрела ему в спину — прямую, всё ещё прямую — и думала, что ненависти не чувствую. Только усталость. И что-то похожее на жалость, хотя я не была уверена, что он её заслуживает.

Зал опустел.

Мы остались вдвоём — я и Виктор, посреди дубового паркета с трещинами, под светом прожекторов, которые никто не выключил. За окнами Москва возвращалась в себя: небо было тёмным и обычным, без голубых молний, без разломов. Где-то вдалеке выла сирена — одна, потом стихла.

Виктор сел прямо на пол.

Не на стул, не у стены — просто сел, где стоял, вытянул ноги, откинул голову назад. Закрыл глаза.

Я села рядом.

Плечом к плечу, бедро к бедру, как сидят люди, которым больше не нужно объяснять друг другу, зачем они рядом.

Медальон на моей шее светился тихо и ровно. Белая волчица внутри — не отдельная, не чужая, просто я сама — дышала спокойно. Впервые за долгое время мне не хотелось ни от чего убегать.

— Мы его найдём, — сказала я.

Виктор не открыл глаза.

— Знаю.

— Изнанка упала не вся. Часть осталась. Вольфганг говорил, что есть слои, которые держатся дольше. Мы начнём с архивов, потом…

— Алина.

— Что?

— Помолчи пять минут.

Я помолчала. Три минуты, наверное. Или четыре.

— Ты же помнишь, что говорил мне в тоннеле, — сказала я.

Он открыл один глаз.

— Помню.

— Ты обещал «после».

— Обещал.

— Ну, — я посмотрела на него. — Вот «после».

Он открыл второй глаз. Повернул голову. Посмотрел на меня — долго, серьёзно, с этим своим взглядом, который я научилась читать только сегодня. Потом поднял руку и убрал мокрую прядь с моего лица — медленно, как будто у него было всё время мира.

— После, — повторил он тихо. — Я скажу тебе всё. Но сначала — просто посиди со мной.

Я посидела.

Москва за окнами жила своей ночной жизнью — машины, чьи-то голоса, далёкий гул. Обычный город, который не знал, как близко сегодня подошёл к краю. Мы сидели на полу старого особняка, плечом к плечу, и где-то в остатках изнанки жил человек в теле волка, которого мы обязательно найдём.

Но это — завтра.

Сегодня — просто «после».