Страница 61 из 78
Глава 23
Я вхожу в подземелье следом за Беллой.
Фонарь в её руке раскачивается, и тени на кирпичной кладке вздрагивают, тянутся за нами по пятам, обгоняют, ныряют в темноту — живые, текучие, будто сам мрак дышит и движется. Воздух здесь иной: сырой, затхлый, с горьковатым привкусом ржавчины и чего-то древнего — такого, что лучше не вдыхать слишком глубоко.
— Осторожно, ступенька, — говорит Белла, не оборачиваясь.
Я опускаю ногу на скользкий камень, хватаюсь за стену. Под пальцами — холод и влажный мох.
Мы идём уже минут двадцать. Снаружи — Москва-река, несколько метров гранита и бетона над головой. Здесь — тишина. Густая, вязкая, прерываемая только нашими шагами и далёким, почти неслышным журчанием. Я прислушиваюсь.
— Это она? — спрашиваю я.
Белла останавливается. Поворачивает фонарь — луч ложится на узкое русло, почти пересохшее. Дно в грязи, кое-где блестит вода — совсем мелкая, неуверенная. Будто река сама не знает, есть она здесь или нет.
— Неглинка, — говорит Белла. — То, что от неё осталось.
Я смотрю. Сжимаю зубы.
Я уже видела засухи изнанки — как гибнут леса, как пустеют водоёмы, как из трещин в камне уходит последняя влага. Но я думала — это медленно. Думала — у нас есть время.
— Если исчезнет полностью, — начинаю я и слышу, как мой голос становится другим — тише, ровнее, потому что именно так говорят, когда хотят проверить: страшно или нет, — изнанка погибнет от засухи?
Белла не отвечает сразу. Она делает ещё несколько шагов вдоль русла, опускается на корточки, водит пальцами над водой — не касаясь, только чувствуя. Потом встаёт.
— Не просто пострадает, она исчезнет, — говорит она. — Схлопнется. Быстро. Как будто её никогда не было.
Я стою, смотрю на эту жалкую нитку воды, и в груди что-то медленно тяжелеет.
— Все, кто там, — говорю я.
— Да, — отвечает Белла коротко.
Она идёт дальше, и я — за ней. Туннель сужается, потолок опускается, я чуть пригибаю голову. Где-то капает вода. Мерно, монотонно — как часы, которые не торопятся.
— Расскажи мне, как это началось, — прошу я. — Про изнанку. С самого начала.
Белла молчит несколько шагов. Я уже думаю, что она не ответит, — но потом она говорит, и в её голосе проступает что-то другое. Не напряжение. Память.
— 1817 год. Неглинку загнали в трубу — власти хотели расчистить место для бульваров, избавиться от разливов. Строители, рабочие, инженеры — никто из них не думал ни о каком параллельном мире. Обычные люди, — она переступает через выбоину в полу, придерживает фонарь. — Нас тоже не предупредили. Никакого ритуала, никакого собрания старейшин, никаких знаков. Мы жили в лесах, в горах, храня тайну своего существования. Пока не настал тот самый день. Реку закрыли, а на следующий день появился параллельный мир. Граница. Чёткая, устойчивая. Два мира рядом, и каждый знает, где его место.
— И никто не понял, откуда? — спрашиваю я.
— Никто, — в её голосе — ни сомнения, ни попытки приукрасить. Только факт, который она, судя по всему, пережёвывала не один десяток лет. — Я была там, Алина. Я помню ту осень. Листья с лип жёлтые — я их помню. Помню, как пахло дымом от костров. И помню, как утром проснулась, перешагнула границу — и она была. Просто была, — Белла качает головой. — Мы решили, что это дар. Что мир решил нас защитить. Что всё правильно.
Я слушаю её голос и думаю. Дар. Просто так. Без причины.
— Нет, — говорю я.
Белла оборачивается.
— Такие вещи не случаются просто так, — говорю я. — Целый мир. Другое измерение, со своими законами, своей водой, своей землёй — это не дар и не совпадение. Это сила. Ваша сила, и она была потрачена на это.
Белла смотрит на меня несколько секунд. Фонарь покачивается в её руке.
— Ты думаешь, кто-то создал изнанку намеренно, — говорит она медленно.
— Я думаю, что либо у оборотней была сила, о которой они сами не знали, — говорю я, — либо кто-то другой знал. И использовал момент, чтобы её похитить. Заточение реки — это не просто строительство. Это символ. Живую воду загоняют под землю, отрезают от неба, — я смотрю на жалкое русло Неглинки рядом с нами. — Это жертва. Пусть и невольная. И на этой жертве кто-то выстроил целый мир.
Белла долго молчит. Потом говорит тихо:
— Значит, то, что сейчас уводит реку, — это не случайный сбой.
— Нет, — говорю я. — Это кто-то забирает назад. Или добирает то, что недополучил в начале.
Мы стоим друг напротив друга в узком туннеле. Фонарь освещает её лицо снизу, и я вижу, как она это переваривает — медленно, тяжело, как человек, которому только что объяснили, что фундамент дома, в котором он прожил двести лет, всегда был чужим.
— Тогда нам придётся сражаться, — говорит она наконец. Просто. Без надрыва. — По-настоящему. До конца. Если это нечто получит всю силу обратно — оно не остановится на изнанке. Ему будет мало.
— Людей тоже заденет, — говорю я.
— Людей в первую очередь, — отвечает Белла.
Мы идём дальше. Туннель делает поворот, и впереди я вижу слабое свечение — не фонарное, другое, чуть голубоватое, будто кто-то развёл там очень холодный огонь. Белла замедляется, поднимает руку. Я останавливаюсь рядом.
Она опускается на колено, водит пальцем по каменному полу — я уже знаю этот жест, она ищет след. Несколько секунд тишины. Только капель. Только наше дыхание.
Я смотрю на это голубоватое свечение впереди и думаю о том, что за поворотом — центральный зал. Что след ведёт туда. Что мы сейчас войдём, и всё станет реальным — не планом, не разговором в туннеле, а настоящим.
— Белла, — говорю я.
Она поднимает голову.
— Ты правда хочешь рисковать своей жизнью? — Я произношу это ровно, без давления. Просто хочу знать. — Не потому что надо. Не потому что больше некому.
Белла долго смотрит на меня. Потом встаёт, отряхивает колено. Опускает взгляд куда-то в сторону русла.
— Нет, — говорит она честно. — Но я пойду.
Я молчу.
— Я должна искупить, — говорит она тихо, и в этом слове столько всего — не пафоса, а усталости, — перед тобой. Перед Виктором. За то, что сделала. За то, чего не сделала.
— Белла…
— Подожди, — она поднимает взгляд, и я вижу в нём что-то твёрдое — не отчаяние, а решение, принятое давно. — Ты его истинная пара. Я это чувствую — не умом, а вот здесь, — она касается груди. — Алина, хоть ты не оборотень. И по всем нашим законам это ничего не значит…
Она замолкает. Я слышу, как в тишине туннеля снова где-то капает вода.
— Но для Виктора, — говорит Белла медленно, — это может значить всё.