Заноза для Альфы

Он помолчал, потом продолжил, и голос его стал глубже:

— Есть одно пророчество. Оно хранится здесь, в этом архиве. Старое, записанное ещё до основания клана в нынешнем виде. Весемир изучил его. И понял, что ему нужен носитель. Живой. Не случайный — именно тот, о котором говорит текст.

— И он выбрал Виктора инструментом.

— Да. Виктор привёл тебя. Медальон — артефакт клана, древний, из архивного фонда. Весемир взял его отсюда и передал сыну. Велел подарить тебе. Я и подумать не мог, что пророчество сбудется и ты правда обретёшь силу и станешь другой.

Я смотрела на его руки. Большие, спокойные, привыкшие к бумаге. Руки, которые перелистывали судьбы, как страницы.

— И ты один знал об обмане, поэтому хотел вернуть его.

— Я должен был вернуть медальон, — в его голосе не было оправданий. — Это моя работа. Артефакты клана не уходят навсегда. Я знал, где он, знал, кто носитель. Ждал момента, чтобы положить мистике конец.

— Момента, — повторила я, и слово обожгло губы.

— Я не собирался причинять тебе вред. Просто всё это слишком страшно, чтобы поверить в выдумки. Пророчества писались как альтернатива истории, а не для того, чтобы менять реальность и делать из человека волка.

Я не стала говорить, во что ещё это вылилось. Он, кажется, знал.

— Расскажи про медальон, — сказала я, сжимая кулаки, чтобы унять дрожь. — Пускай это простое пророчество, скажи, что он делает. Вольфганг, это всё по-настоящему. Ты должен понимать, насколько мне важно всё знать.

Вольфганг вернулся к столу, сел напротив. Впервые с начала разговора — сел, и это было страшнее, чем если бы он стоял.

— Ты не просто носитель магического дара, — сказал он, глядя мне в глаза. — Ты ключ. Буквально. Твоя природа запирает врата между мирами. Пока ты жива и медальон при тебе — баланс держится. Оба мира существуют рядом, не разрушая друг друга.

— А если я умру?

— Параллельный мир схлопнется, — он говорил ровно, как зачитывал инструкцию, и от этого холодело внутри. — Если медальон будет уничтожен — результат тот же. Всему придёт конец, и оборотни заполонят реальность.

— Я избранная?

— Ты приравниваешься к живому божеству клана. Артефакт выбрал тебя, не мы.

Я смотрела в стену за его плечом. На ней висела старая карта — обе Москвы, наложенные друг на друга, улицы совпадали не везде. Я смотрела на неё и думала о том, что ела сегодня утром яичницу и слушала мурчание Бухгалтера.

— Без него я умру, — сказала я, понимая, насколько всё серьёзно. Слова упали в тишину, как камни в воду.

— Твоя волчица может не пережить разрыва связи, — Вольфганг тяжело вздохнул, и в этом вздохе было что-то человеческое, почти сочувственное. — Ты следующая в списке тех, кого артефакт потеряет, если его не вернуть носителю. Но ты должна понять одно. Кто-то активировал древнее пророчество. Оборотни не глупы, и если они говорят, что магии не бывает, так и есть. Поэтому найти того, кто совершил страшный ритуал — твоя задача.

Он сказал это спокойно. Как давно известный факт, что весь этот груз окажется на моих плечах.

Я сидела и смотрела в стену.

Потом Вольфганг побледнел.

Не постепенно — сразу, как будто кто-то выключил свет за его лицом. Кожа стала серой, глаза — пустыми.

— Где он сейчас? — мой голос резанул тишину. — Ты должен хотя бы догадываться.

— Не знаю.

Он встал. Медленно, но с той тяжестью, словно его голову занимало очень много плохих мыслей. Я встала тоже — рывком, почти вызовом.

— Тогда помогите найти его, — мой голос стал другим — ниже, твёрже. — Он слишком силён, чтобы лежать без носителя. Он начнёт притягивать. Я знаю это.

— Что значит — притягивать?

— Людей. Оборотней. Тех, кто чует силу и не умеет устоять перед ней. Он будет искать нового носителя сам — и найдёт. Только это будет уже не выбор артефакта. Это будет захват, — я чувствовала это каждой клеточкой своего тела — жар в пальцах, гул в висках. — Кто-то хочет забрать мою силу, разрушить мою связь с артефактом. Я чувствую это.

Я сделала шаг к нему.

— Белла, — добавила я, и имя повисло в воздухе, как запах гари.

Вольфганг покачал головой, и в этом жесте было сожаление.

— Белла не умна для такой игры.

— Она завидует. Она хотела Виктора. Она знала о медальоне.

— Завидовать и играть в несколько ходов — разные вещи, — он смотрел на меня без осуждения, просто констатировал. — Тот, кто взял медальон, знал о нём с самого начала. Знал, что он такое, как работает, что будет, если убрать его у носителя. Это не ревность. Это план. — Вольфганг слегка оскалился — не угрожающе, а устало. — Ищите того, кто вёл вас с первого дня.

Я молчала.

— Вы не согласны? — спросил он, подняв брови.

— Я не знаю, — это было честно. — Но мне нужно убедиться самой. Если Белла здесь ни при чём — я это увижу. — Я шагнула к двери, но остановилась на пороге. — Вы знаете, где они?

— Виктор и она? — Вольфганг помолчал секунду, будто взвешивал, говорить ли. — Приём. Ресторан в центре, на Кузнецком. Закрытое мероприятие, но для вас закрытых дверей сегодня нет.

Он сказал это без иронии. Просто факт.

Машина нашлась на той же улице, где я оставила её два часа назад, — тёмно-серая, неприметная, с чужими номерами параллельного мира, которые здесь читались как обычные. Я села за руль, положила руки на него и несколько секунд просто сидела, слушая, как стучит сердце. Последний раз я водила года три назад. Права были — пылились в кошельке за картой лояльности кофейни, которую я ни разу не заполнила до конца.

Я завела мотор. И поехала.

Руки не дрожали.

Я вписалась в поток — и едва не удивилась. Почти. Потому что удивляться было уже некогда. Тело просто помнило. Переключало передачи, держало дистанцию, тормозило перед светофором без единой мысли.

Параллельная Москва текла за стёклами — узнаваемая и чужая в одном лице. Те же улицы, но вывески другие, деревья растут не там, где им положено, и небо над куполами гуще, темнее, чем должно быть в этот час.

Я ехала и думала о Весемире. О комнате в восточном крыле, которую Виктор никогда не открывал при мне. О картах на стене. О том, сколько лет старик вглядывался в эти нити и ждал — когда я явлюсь на свет, вырасту, стану удобной для его замысла.

Я думала о Викторе. Знал ли он. Всё — или только осколки. Или ничего, и тогда он — такая же фигура на доске, как я.

Я не знала, что тяжелее.