Страница 9 из 55
6
Ночь тянулась медленно.
В тишине комнаты слышалось лишь прерывистое, хрипловатое дыхание Ани. Я сидела у ее кровати в удобном мягком кресле, периодически трогала ее лоб.
Евгений Степанович появлялся в дверях бесшумно. Он не задавал вопросов, только смотрел. Его молчание было весомее любых слов.
Властный, привыкший повелевать пространством вокруг себя, здесь он был беспомощен, и эта беспомощность делала его взгляд ледяным и невероятно напряженным.
После его третьего появления я, не отрывая глаз от девочки, тихо сказала:
– У нее растет обезвоживание, ей бы капельницу поставить.
Он кивнул и исчез.
Через полчаса в комнате появилась медсестра и уже готовила систему. Работала четко, без суеты. Таков был приказ.
Даже думать не хотела на что еще способен этот человек. Его решительные действия и приказы, которым подчинялись беспрекословно навевали на меня легкую панику.
Лекарства, жаропонижающие, казалось, не брали упрямую температуру малютки. Где-то в глубине шло воспаление, и мои знания, мой опыт упирались в стену.
Тогда я позвонила брату. Два часа ночи.
Он самый талантливый и бескомпромиссный врач, ответил с первого гудка, голос был ясным, будто он не спал.
– Слушаю?
– Ты так быстро ответил… спасибо.
– Ты не так часто мне звонишь, так что я понял, что дело срочное. Рассказывай.
Я коротко, сухими медицинскими терминами, описала картину. Выслушал. Пауза.
– Попробуй сменить антипиретик, – сказал он. – Но не это главное. Ты ее слушаешь как заведующая или как врач у постели?
Его вопрос застал меня врасплох.
Я взглянула на Аню.
– Не понимаю.
– Отойди от протокола. Осмотри еще раз. Но посмотри как в первый день, когда не знаешь диагноза.
Я положила трубку. И сделала, как он сказал. Отбросила всё, что думала, что знала. Заново. Осмотр при свете приглушенной настольной лампы был тщательным в своем внимании к деталям.
И тогда я нашла: небольшой отек миндалин. Не критично. Не страшно. Я взяла мазки. Сделала местную обработку, сменила тактику, ввела другой препарат.
Бедный сонный ребенок тихо постанывал, не желая слушаться, но я находила нужные слова, успокаивала ее, а после всего, когда капельница прокапала – усадила себе на колени и укачала.
К утру битва была выиграна. Ровно в шесть, когда за окном посветлело, я снова положила руку на лоб Ани. Кожа под пальцами была прохладной, влажной, но уже не обжигающей. Жар спал. Тридцать семь и два. Победа.
Она открыла глаза – мутные, но уже осознающие.
– Доктор… – прошептала она. – Я хочу… супчика.
Я только кивнула, не в силах вымолвить слово.
Вошел Мельников. Он посмотрел на дочь, на меня. Его взгляд задержался на моих, вероятно, запавших за ночь глазах.
– Спасибо, – сказал он тихо и просто. И снова стал мэром: – Вам кофе. И завтрак. Что еще?
– Суп для Ани, – ответила я, вытирая ладонью непрошеную влагу с щеки. – Легкий, бульон.
Он вышел.
Через несколько минут у нас уже был суп.
✎……
Когда наконец ребенку полегчало, я вышла из ее комнаты и прошла по дому, оглядела его заново.
Он был огромным и безмолвным, как мавзолей.
Я шла по бесконечным коридорам, и дом открывался мне с новой, незнакомой стороны. Какая-то неестественная пустота. Не пустота заброшенности, а стерильная, как в музее после закрытия.
Здесь было много людей, но все они были чужими.
Горничная, повар, и куча амбалов. Персонала было много, они заполняли пространство движением, но не жизнью.
А семьей были только Евгений Степанович и Аня. В этом огромном, пустом доме.
«Мама…» – так назвала меня девочка в бреду.
Теперь это слово вернулось ко мне с другой силой. К горлу подступил ком. Сглотнула, стараясь взять себя в руки.
Я наслышана о смерти ее мамы. Все искренне переживали, соболезновали Мельникову – и как человеку, и как будущему мэру.
Казалось, весь город тогда носил траур вместе с ним. Но траур в городе кончился. А здесь, в этих стенах, он, похоже, превратился в перманентное состояние.
Я шла, не зная, что ищу. Наверное, самого Мельникова. Нужно было отчитаться о состоянии Ани, передать дальнейшие рекомендации, сказать, что я ухожу домой – моя работа выполнена.
Девочке нужен теперь только покой, уход и время. Но, проходя мимо полуоткрытой двери одного из кабинетов я внезапно услышала голоса и остановилась.
Голос Евгения Степановича был привычно ровным, властным, но в нем звучала усталость.
– …все равно не понимаю. Ничего личного, Виктория. Но ваше предложение звучит, как бред.
Другой голос, женский, настойчивый, принадлежал, судя по всему, той, кого он назвал Викторией.
– Евгений Степанович, я всё понимаю. В консервативном обществе образ «семьянина» повышает шансы на победу. Избиратели охотнее голосуют за того, кто «ценит традиционные ценности», а не за одинокого холостяка. Фиктивная жена создаст картинку стабильности.
– Как? Если она будет фиктивная?
– Это будет известно лишь вам! – голос Виктории стал напористей. – В регионе сильны патриархальные взгляды – и отсутствие жены трактуется как «что‑то скрывает», «неправильный», «ненадежный». Фиктивная семья снимает этот вопрос.
Последовала пауза. Я застыла, чувствуя себя неловко от этого подслушивания, но не в силах сделать шаг.
– Мой рейтинг, – тихо, но четко произнес Мельников, – меня сейчас волнует меньше всего. У меня Аня заболела. Всю ночь температура под сорок. Ты это понимаешь?
– Я понимаю, что это ужасно, – в голосе Виктории зазвучала неподдельная, но деловая жалость. – И именно поэтому вам нужна победа. Нужен успех. Чтобы отвлечься. Чтобы все – и вы в первую очередь – видели: жизнь идет вперед. Она бы этого хотела.
Последняя фраза повисла в воздухе тяжелым, несправедливым укором. Я услышала, как передвинули стул.
– Не говори за нее, – прозвучало ледяно. – И не используй это как аргумент. В политике.
– Это не политика, Евгений Степанович. Это факт. Красивая, грамотная, «идеальная» жена рядом может привлечь голоса женщин‑избирателей, особенно в семьях с традиционными ролями. На встречах с избирателями, благотворительных акциях, визитах в школы или больницы «жена мэра» – это дополнительный персонаж: она общается с женщинами, детьми, раздаёт подарки, создаёт «тёплый» образ семьи у власти.
Я уже хотела войти, постучать, даже дверь слегка приоткрыла, увидев Мельникова, сидящего за столом, а напротив него – двое. Женщина и мужчина.