Страница 50 из 55
31
Раздобыть тапок Мельникова оказалось проще, чем я думала.
Однажды, приезжая к Анечке на выходных, я зашла в домашний офис своего будущего фиктивного мужа, чтобы передать переподписанные документы.
Он был в другом конце дома с дочерью. Я внезапно наткнулась на полку, рядом с книгами, там стояла аккуратная пара: дорогие, но явно старые, удобные замшевые тапочки.
Один я взяла, почти не думая. Спрятала в свою сумку. Глупая, детская выходка, но она стала моим маленьким тайным сопротивлением.
Беня сначала с подозрением обнюхал этот предмет. Но я, упорно кладя тапок перед ним, строго говорила:
– Беня, это твоя территория. Меть!
Не добилась своего. Вместо того, чтобы делать свои дела, он стал с важностью сидеть рядом с тапком, а потом и засыпать, положив голову на мягкую замшу.
Я-то представляла, как после нашего переезда в его дом, Беня, демонстрируя свою царскую власть, будет методично использовать обувь Евгения Степановича, как объект для своих потребностей. Хоть какое-то веселье в этом пафосном будущем. А он… Полосатый предатель!
А будущее это становилось все более реальным. Я все больше и больше обольщалась Мельниковым. Это было неосознанное, медленное погружение.
На официальных мероприятиях, где я играла свою роль, я начала не просто стоять рядом – я любовалась им. Как он держит себя, как говорит, как одним взглядом или легким движением руки может успокоить разгоряченную дискуссию.
Его уверенность была магнетической. И я находила его красивым. Не фотогеничным, как для камер, а именно красивым: резкий профиль, сильные руки, особенная, чуть усталая складка у глаз, когда он думал.
И самое странное – я начала замечать, что он тоже на меня смотрит. Не так, как раньше – оценивающе, аналитически. Его взгляд стал другим: более длительным, более глубоким.
Он мог наблюдать за мой, когда я говорила с Аней или просто стояла в стороне, и в его глазах читалось что-то сложное, почти недоступное.
Но каждый раз, как я пыталась встретить этот взгляд, он сдерживался и отворачивался. Сначала резко, потом просто мягко опускал глаза, переключаясь на документы или на другого человека.
Эта игра, это постоянное притяжение и мгновенное отталкивание, начало меня бесить. Я чувствовала себя марионеткой, которую дразнят, показывая, что у нее есть свои чувства, но не позволяя ими пользоваться.
Этот гнев копился, как пар в закрытой котле. И конечно же, по закону жанра, меня бомбануло!
И на очередном торжественном приеме, посвященном открытию нового культурного центра, это и произошло.
Все было как всегда: блеск, официальные речи, камеры. Мельников был в центре внимания, безупречный. Как будто было когда-то по другому!
Я стояла рядом, улыбаясь, и внутри меня все кипело от этой фальши и от его холодного контроля над собой, над ситуацией, над моими собственными, невысказанными эмоциями.
Когда началась неформальная часть, гости расселись по креслам. Мельников говорил с важным чиновником, я сидела рядом, слушая, но не слыша.
На столике перед ним стоял его бокал с водой – простой, стеклянный, с долькой лимона. А в моем – не было. Вопиющая несправедливость!
Меня осенила безумная, чисто детская мысль. Идиотский поступок, который никак не мог нас компрометировать публично, но был бы для него личным, крошечным актом неповиновения. Потому что он однажды обмолвился, что терпеть не может, когда у него из тарелки воруют еду.
Тут, как бы… не совсем тарелка, но…
Под предлогом поправить прядь волос, я слегка наклонилась. Моя рука с вилкой незаметно двинулась к его бокалу. Быстрым, почти невидимым движением я стянула эту дольку лимона из его воды, а она соскочила и плюхнулась обратно, забрызгав водой его рубашку.
Вот же, зараза!
Вместо того, чтобы сдаться, я совершила еще одну попытку, выудила лимон и не нашла ничего умнее, чем кинуть дольку себе в рот.
Камеры этого, очевидно, не заметили. Гости не заметили. Но ОН заметил.
Его взгляд, секунду назад занятый чиновником, резко скользнул к бокалу, затем ко мне. Глаза расширились на мгновение от чистого, неконтролируемого изумления.
Затем в них вспыхнуло что-то – не гнев, а скорее искреннее недоумение. Он не мог ничего сказать. Не мог даже изменить выражения лица, потому что чиновник продолжал говорить.
Когда к нам подошел официант, Мельников попросил еще стакан воды и тарелку с нарезанными лимонами для меня.
А мне уже не нужно было. Я уже наелась. И была удовлетворена.
Вечер продолжился. Он говорил, улыбался, но его внимание теперь было приковано к мне с новой интенсивностью.
И я, уходя с мероприятия, я чувствовала не страх, а странное, головокружительное удовлетворение. Наконец-то я что-то сделала. Не для камер, не для рейтингов, а для себя. Дурость чистой воды, и он это увидел.
А еще раз уж эта дурость сошла мне с рук, то я могу творить и новые?
О, это будет весело!
Я стала приходить с Анечкой в его кабинет во время совещаний. Под предлогом, что ей скучно, что она хочет папу.
Однажды, пока он был на летучке, а Аня рисовала в соседнем кресле, я увидела его раскрытый планнер. И узнала, где через час должна была пройти его рабочая встреча с инвесторами в кафе на первом этаже.
Ровно за час до этого события я, Аня и две ее подружки из садика, которых я экстренно вызвала по знакомству, устроили в том самом кафе «мастер-класс по лепке печенья» для детей сотрудников.
Я позвала всех, кого смогла. Через двадцать минут пространство превратилось в сладкий хаос. Мука летела во все стороны, тесто прилипало к столам, а визг довольных детей заглушал даже музыку. Мы были все в муке с головы до ног – я, дети, ошалевшие от неожиданности родители.
Именно в этот момент, с точностью до минуты, в кафе вошел Мельников со своей командой и важными, строгими людьми в дорогих костюмах.
Наступила секунда ошеломленной тишины. А потом Аня с криком «Папа!» бросилась к нему, оставив на его идеальном темном костюме отпечатки липких, мучных ладошек.
Одна из девочек, бежавшая за ней, споткнулась и шлепнулась прямо перед ним, подняв целое облако муки, которое медленно осело на его лакированные туфли.
Я смотрела на него с невинным видом, вытирая щеку, испачканную в тесте. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как дернулась мышца на его скуле.
Инвесторы застыли в нерешительности. Камер, к счастью или к несчастью, внутри не было.