Страница 46 из 55
29
– Люся пришла! – прошептала она, и ее пальцы сжали мои. – Пойдем в мою комнату.
Мельников наблюдал за нами с улыбкой. Уже не сдерживался, просто дал себе волю нормально наблюдать за своим ребенком.
Мы устроились в ее комнате, которая была слишком идеальной, как из каталога дорогого детского магазина. Все игрушки стояли на местах, книги аккуратно расставлены. Не было видно следов настоящего, безудержного детского веселья.
– Что делала сегодня? – спросила я, садясь с ней на ковер.
– Рисовала, – тихо ответила она. – Потом была учительница по музыке. Потом гуляла с Марьей Ивановной.
– А во что играла?
– В куклы. Одна.
Она произнесла это без обиды, просто как факт. Мельников, стоявший в дверях, услышал. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметила, как напряглась его челюсть.
– Папа много работает, – добавила девочка, глядя на свои коленки. – Чтобы всем помочь. Но тут… тихо.
Мельников вошел в комнату и присел рядом, его внушительная фигура казалась еще больше в этом хрупком детском царстве.
– Тебе одной скучно, Анют? – спросил он, и его голос стал на удивление мягким.
Аня кивнула, не глядя на него.
– И одиноко?
Еще кивок. Она обняла колени.
– А что бы ты хотела, чтобы стало веселее?
Девочка задумалась. Потом подняла на него большие, серьезные глаза.
– Можно… можно мне кого-нибудь? Живого?
Мельников замер. Я увидела, как в его голове мгновенно прокрутились варианты: собака (шерсть, прогулки, дрессировка), кошка (меньше хлопот, но все равно). Он явно склонялся к чему-то управляемому.
– Котенка? Или щенка? Я думаю, можно.
Но Аня качнула головой. Ее взгляд стал мечтательным.
– Нет. Я хочу… совенка.
Мельников уставился на дочь, словно она только что попросила привезти ей лунный камень. Его брови медленно поползли вверх.
Он был мужчиной, который мог одним звонком решить судьбы предприятий, но просьба о птенце ночной хищной птицы, видимо, выходила за рамки его обычных оперативных задач.
– Совенка? – переспросил он, и его голос слегка дрогнул. – Аня, это же… птица. Ночная. Ей нужен особый уход.
– Я передачу про совят смотрела, они едят курочку и творожок с медом, – горячо заверила его девочка, вдруг оживившись. – Он будет жить у меня. Я буду за ним ухаживать. Он будет мне другом. Пожалуйста, папа.
Она посмотрела на отца с таким обожанием и надеждой, что даже каменное сердце могло бы растаять.
Мельников обреченно провел рукой по лицу. Он посмотрел на меня, словно ища поддержки, но я лишь пожала плечами, скрывая улыбку.
Он был в ловушке, поставленной собственным ребенком, и прекрасно это понимал. Сказать «нет» после разговора о ее одиночестве было бы жестоко.
Он тяжело вздохнул, достал телефон и вышел в коридор. Мы с Аней притихли, слушая отрывки его низкого, уверенного голоса:
– Да, совенка. Маленького. Живого и здорового. Все необходимое: клетку большую, оборудование, корм, литературу по уходу… Нет, я не шучу. Час. Максимум.
Когда он вернулся, на его лице была смесь капитуляции и легкого недоумения.
– Говорят, постараются.
Аня завизжала от восторга и бросилась обнимать его шею.
Ровно через час в комнату осторожно вошли два его помощника – те самые «амбалы», с совершенно непроницаемыми лицами.
Они внесли большую, просторную клетку, установили ее в углу, разместили внутри ветки, поилку, кормушку. Из переносной коробки один из них, с невероятной осторожностью, извлек пушистый комочек с огромными, удивленными желтыми глазами.
Маленькая, настоящая сова. Совсем птенец, еще неоперенный до конца, серовато-белого цвета.
Аня замерла, боясь дышать. Потом тихо, на цыпочках, подошла к клетке. Сова повернула к ней голову почти на 180 градусов и тихо цокнула клювом.
– Он такой красивенький! – прошептала девочка.
Ее глаза сияли, она была абсолютно счастлива.
Мельников, наблюдая за этой сценой, стоял, скрестив руки на груди. Его лицо по-прежнему выражало легкое недоумение перед тем, что его мир теперь включает в себя не только непокорную фиктивную невесту, но еще и… сову.
Но, глядя на сияющее лицо дочери, это недоумение постепенно таяло, сменяясь чем-то вроде удовлетворения. Он кивнул помощникам, те молча удалились.
– Как назовешь? – спросил он, подходя ближе и с любопытством разглядывая нового обитателя дома.
– Умка, – не раздумывая, ответила Аня, не отрывая взгляда от птицы.
Мельников хмыкнул.
– Ладно. Умка так Умка. Только чтобы не летала на кухню и не пугала поваров.
Но это уже были пустые слова. Его дочь обрела друга. А он – новую, весьма необычную, головную боль. И, судя по тому, как уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, он, кажется, был не против.
Уложив Анечку после эмоционального дня, где главным событием была, безусловно, новая пушистая жительница комнаты, Мельников вышел в коридор, где я ждала, прислонившись к стене.
Его лицо было расслабленным, а в уголках глаз собрались лучики мелких морщинок от искренней улыбки. Такая улыбка меня обезоружила. Она была простой, человеческой, без подтекста и расчета.
– Прогуляемся? – тихо предложил он, кивнув в сторону большого окна, за которым темнел сад.
Я невольно зевнула, прикрыв рот ладонью.
– Только недолго, Евгений Степанович. Я выжата как лимон. Завтра у нас ранняя планерка в больнице.
– Опять, Евгений Степанович, – вздохнул он, просто взял мою руку, не дожидаясь согласия, и повел через боковую дверь на террасу.
Сначала я вся затрепетала от этого неожиданного прикосновения. Сердце глупо и громко застучало. Мы молча шли по гравийной дорожке, на которой когда-то был лед, по которому мы катались. Теперь он растаял.
Хотела что-то сказать об этом, пошутить, но… Потом я услышала знакомый, ненавистный щелчок камеры.
Тихий, но отчетливый, за забором.
Я моментально сникла. Моя рука непроизвольно ослабла в его руке.
Он, должно быть, почувствовал это, но не отпустил. Наоборот, сжал чуть сильнее.
– После свадьбы, – начал он спокойно, как будто не слышал этого звука или уже давно привык к ним, – тебе будет практичнее переехать сюда. Это логично. Для Ани, для общего графика.
Мысли о «после свадьбы» до сих пор вызывали у меня внутренний протест. Но сейчас, в этот миг, меня пронзила не абстрактная идея, а совершенно конкретная, пушистая и важная деталь.