Образцовая жена для мэра

23

– Я внесу правки в контракт и мы переподпишем его в ближайшее время, – сказал Мельников, его голос звучал формально, но в нем была неуверенность, которая раньше не проявлялась.

Я смотрела на папку с договором, подписанным мною, и ощущала тяжесть этого шага. Мы оба понимали масштаб сделки, и теперь эта осознанность превратилась в неловкую тишину.

Да, нам было ой как неловко!

Даже Мельников, обычно такой уверенный и контролирующий каждое слово, теперь казался немного потерянным. Он перекладывал документы на столе, избегая прямого взгляда.

Я же ощущала жар на щеках и желание оказаться где-то в другом месте, где можно было бы переварить все это в одиночестве.

Мои мысли крутились вокруг будущего, вокруг Ани, вокруг этого дома, в который я должна была переехать. И в первую очередь – вокруг простой, человеческой потребности уйти и собраться с мыслями.

– Евгений Степанович, вы не против, если я поеду домой? – спросила я тихо, почти робко.

Мне нужна была передышка, хотя я уже знала, что настоящего «дома» у меня теперь не останется – мое жилье скоро превратится в временное место перед переходом в его мир.

Мельников взглянул на меня, и его глаза стали немного мягче.

– Можно просто Евгений. И можно на «ты». Наедине и на публике. Думаю, мы можем уже начать, – произнес он, и это было не просто разрешение, а шаг к разрушению первых формальных барьеров. – Мои люди тебя отвезут домой, или… если хочешь, я могу сам тебя отвезти.

Я открыла рот, не понимая зачем ему это. Было ли это частью протокола? Или попыткой смягчить неловкость? Или чем-то еще, более личным?

А он огляделся слегка устало и рассеянно. Его строгий образ политика на мгновение размылся, и вместо него появился человек, который тоже был заложником этой ситуации.

Он провел рукой по волосам, взгляд его стал отстраненным, уходящим в окно, где уже начинал сгущаться вечер.

– Я был бы не против немного… проветрить голову и… отдохнуть от всего этого, – признался он, выглядя при этом как человек, а не как кандидат в мэры или хозяин этого кабинета.

В его словах была искренняя потребность в простом, мирном моменте – возможно, в короткой дороге без политики, без договоров, без необходимости быть тем, кем он должен быть.

И я поняла. Он не просто предлагал отвезти меня из формальности. Он предлагал тихий угол, где мы могли бы существовать без ролей, только как два человека, которые недавно заключили странное соглашение. Может быть, ему тоже было нужно убежать от тяжести этого дня.

– Хорошо, – ответила я, неожиданно для себя. – Если ты… если это не будет проблемой.

– Нет, – сказал он просто, и уже собирался выйти, чтобы сказать что-то своему помощнику, но остановился, снова взглянув на меня. – Давай просто поедем. Без лишних глаз.

Мы вышли из кабинета вместе, и его сотрудники смотрели на нас с любопытством в глазах, но Мельников не давал им возможности для комментариев.

Он взял ключи и собирался уйти, но я остановилась и скрестила руки на груди.

– А вы не приходите к дочери и не желаете ей приятных снов?

Евгений замер, повернувшись ко мне с ключами в руке. На его лице появилось выражение легкого недоумения, как если бы я спросила его о какой-то совершенно необязательной, странной формальности. Он даже взглянул на часы – автоматически, как человек, проверяющий, не нарушает ли он график.

– Анна уже должна спать. Няня уложила ее по расписанию. Не стоит нарушать режим, – ответил он, но в его голосе не было уверенности.

Я нахмурилась. Ну что за человек!

– Быть отцом – это не работа с утра до двадцати ноль-ноль, когда дочку уводят спать. Это круглосуточный труд, куда важнее ваших избирателей. Я никуда не поеду, пока вы не зайдете к ней и не поцелуете ее так же, как это было сегодня.

Нет, в самом деле, робот! А я-то разглядела человека… нет, он все-таки Дровосек. Без сердца.

Он стоял, молчал, и я видела, как мои слова медленно до него доходили, пробиваясь сквозь слои привычки и долга. Он не возмутился. Он просто опустил глаза, ключи в его руке замерли.

– Ты права, – сказал он тихо, без выражения.

Он повернулся и пошел – не к выходу, а в сторону комнаты Анны.

Я осталась стоять в холле, слушая, как его шаги затихают на верхней этаже. Не двигалась, скрестив руки на груди, как будто этим жестом могла сохранить свою решимость. Минуты тянулись. Я думала о том, что сейчас происходит там, в комнате. О маленькой девочке, которая так сильно нуждалась в папе. Думала о нем – об этом человеке, который так заработался, что забыл о самом главном.

Но когда он вернулся, его лицо было другим. Не мягким или радостным – просто другим. Более живым. В его глазах было что-то рассеянное, уставшее, но уже не от дел, а от простого человеческого чувства, которое он, возможно, слишком долго держал взаперти. Он молча взял ключи с тумбы, где оставил их перед тем как уйти.

– Она не спала, – сказал он просто. – Просила рассказать сказку.

– И какую же вы сказку рассказали? – спросила я каким-то менторским тоном, которого от себя совсем не ожидала.

– О злодее, который похитил красавицу-принцессу и держал в своем замке целых восемь лет, – ответил он, не глядя на меня.

Но я видела! Заметила эту легкую тень улыбки на его губах.

Ах, он еще и шутит! Вау! Завтра снег растает и наступит лето. Его величество шутить изволило!

– А чем законцилась эта сказка? – уже не пряча улыбки спросила я.

– Не знаю, Анна уснула, а я остановился…

– На самом интересном месте! – заметила я, одеваясь и продолжая улыбаться.