Страница 8 из 77
Мне тогда было лет семь или восемь – во всяком случае, я уже ходила в школу. Мы с мамой отправились на праздничную ярмарку в центральном парке: покататься на аттракционах, посмотреть представление, поесть чего-нибудь вкусного. Развлечение было обещано мне недели за две, и я с нетерпением ждала поездки, но уже в вагоне метро мне стало не по себе. Словно сам воздух сгустился, казалось, что я задыхаюсь, мне хотелось вскочить, рвануть к двери, да хоть к окну, выскочить из этого проклятого вагона, и плевать, что прыгнуть можно только на рельсы. Лишь бы не погибнуть тут от удушья. Люди вокруг ничего не замечали, кто-то читал, кто-то болтал, кто-то просто смотрел в окно, а я сидела и уговаривала себя, что нужно просто потерпеть. Когда мы выберемся наружу, станет легче. Но легче не стало даже в парке, и я, не выдержав, начала проситься домой. Удивлённая мама уступила моему нытью, и облегчение наступило только тогда, когда мы отъехали на несколько станций.
А дома мы узнали, что ярмарка перенесена на следующие выходные, а в парке объявлена эвакуация: прямо в нём вызревал Прорыв. К счастью, о Прорывах научились узнавать заблаговременно, от нескольких часов до пары суток, и обычно людей успевали увести. Но на всякий случай, в каждом населённом пункте, в каждом городском квартале были устроены подземные бункеры, и как их найти, куда в случае чего бежать, детей учили с дошкольного возраста. Полной гарантии безопасности бункеры не давали, но как правило всё же спасали. Но если не спасали… Или если предупреждение запаздывало, или находился кто-то, кто не услышал сирену, не прочёл оповещение на телефоне, разминулся с дежурными, проводившими обходы зданий…
Люди погибали. Сходили с ума. Оказывались искалечены… Да не просто искалечены. Я покосилась на конверт с фотографиями, потом ещё раз ковырнула пирожное. Омерзительное чувство, когда в животе сосёт от голода, но при взгляде на еду начинает подташнивать.
Пытаясь смыть мерзкий привкус во рту, я сделала большой глоток кофе. Потом решительно захлопнула папку: всё равно я в её содержимом ничего не пойму. Оставалась ещё флешка, но без компа её не посмотришь, да и не была я теперь уверена, что вообще хочу смотреть.
– Как же Элиаш сумел убедить этого… Кемпку, да?... дать ему денег? Ладно, Элиаш физик, но Кемпка-то что с этого хотел получить?
– Не знаю, – Себ тоже сделал глоток из чашки. – Я не присутствовал при их разговоре. Но Элиаш умел быть очень убедительным.
– Как-то странно, ты не находишь? Говоришь, что у тебя была глубокая связь с Элиашем, но чего не спроси, ничего ты не знаешь.
– Прости, Нела. Я действительно ничего не могу сказать тебе на этот счёт.
– Похоже, не так уж Элиаш тебе и доверял.
Себ промолчал. Пара за соседним столиком доела свою клубнику и освободила место, которое немедленно заняла женщина с двумя вертлявыми детьми. От их галдежа заныла голова.
– Ладно, – я оставила недоеденный рулет, поднялась, и Себ сразу тоже встал. – Проводишь меня до дома?
– Конечно.
* * *
– Что с тобой? – спросила Анна.
– Хм?
– Что это ты пишешь?
Её взгляд был направлен в мою тетрадь. Я проследила за ним. Ой, и правда, что это я тут понаписала? Пришлось спешно зачёркивать.
– Ты какая-то рассеянная сегодня, – заметила Анна. Я только вздохнула. Только что на уроке математики я сделала ошибку в элементарном арифметическом действии. И вот опять.
Хотя станешь тут рассеянной, от таких-то открытий!
Все выходные я просидела дома, благо никаких особых планов у меня и не было. Стоило бы использовать время с толком, взяться за учебники, подтянуть свои слабые места, дописать эссе по биологии хотя бы… Но всё валилось из рук. Словно сижу в осаде – вроде бы непосредственной опасности нет, а всё равно тревожно. Я то и дело хваталась за телефон, благо теперь у меня был номер Себа. Он сам, когда мы прощались у крыльца, попросил у меня трубку и ввёл туда цифры, а потом позвонил с неё себе и сохранил мой номер.
«Звони в любое время, – сказал он. – Я обязательно отвечу».
Соблазн был велик, но всё же я откладывала телефон. Себ не может поселиться у меня… Или может? Но селить у себя чужого человека было бы неудобно и неуютно. А если просто зазвать в гости – если за мной следят, то что помешает им дождаться, пока я снова останусь одна? А если не следят, то присутствие Стража и вовсе не нужно.
Просмотр флешки тоже не добавил душевного спокойствия. Я полвечера боролась с любопытством, и всё же любопытство победило. На флешке оказался длинный ролик, состоящий, насколько я смогла понять, из документальных съёмок Прорывов и того, что их сопровождало. Без каких-либо комментариев, просто кадры, снятые уличными камерами, любителями на телефон, иногда – профессиональная съёмка. Не обошлось и без пострадавших, и я быстро перемотала ролик вперёд, не желая любоваться на тела с конечностями, торчащими совсем не из тех мест, где им предназначено природой. Кадры тающего, как кубик сахара в чашке, здания были не столь пугающи, но тоже впечатляли. Или часть, заснятая в каком-то тёмном помещении: по экрану то и дело бегут полосы, но камера всё-таки работает, и на экране смутно видно, как в темноте что-то ворочается, что-то большое, выше человеческого роста, но без чётких очертаний… Я нервно покосилась на тёмную дверь на лестницу за моей спиной и выключила ролик, так и не досмотрев до конца.
Но выходные кончились, а от необходимости идти в школу меня никто не освободил. Я опять заколебалась, не вызвать ли Себа, но раннее утро, яркое солнце и какие-никакие прохожие показались мне слишком неподходящим антуражем для нового нападения. И теперь я мучилась сомнениями – попросить проводить меня из школы, или пронесло раз, пронесёт и другой?
– Пойдём домой вместе? – спросила Анна.
– А? Ну, можно.
И всё-таки, чем таким занимался Элиаш? Нет, конечно, Прорывы изучались, но чтобы это доверили студенту? Хотя что я знаю о работах студентов-физиков? Да, в общем-то, ничего. И Элиаш не рассказывал, и я сама не интересовалась. Так что Себ при желании вполне мог бы вернуть мне замечание насчёт недоверия моего брата.