Страница 30 из 37
Глава 18
После той ночи что-то изменилось. Не в Мире, она по-прежнему просыпалась с мыслью о дороге, о следующем княжестве, о том, что её время со вторым мужем скоро будет сочтено. Но изменилось вокруг. Борислав перестал прятаться за смехом, когда дело касалось её. Святослав перестал смотреть на Борислава как на чужака, который украл у него жену. А Любава… Любава просто перестала смотреть на Святослава так, как смотрела раньше.
Дни шли. Святослав и Борислав поначалу держались настороженно, но общая работа сделала своё. Однажды, когда они вдвоём ладили сломанную телегу, Святослав буркнул:
— Ты хоть знаешь, с какой стороны молоток держать?
— А ты знаешь, как забить гвоздь, не разбив палец? — парировал Борислав.
Они переглянулись, и Святослав нехотя усмехнулся.
После этого они стали чаще перебрасываться словами — коротко, по делу. А когда на седьмой день в Хлебодар пришли вести, что кударцы ушли за реку и ближайший месяц не побеспокоят, оба выдохнули с облегчением.
Мира заметила, как они переглянулись, будто спрашивая друг у друга: «Ну что, передохнём?» Она улыбнулась. Её мужья учились быть не соперниками, а союзниками.
Однажды вечером Мира сидела на крыльце хлебодарского терема. Рядом устроился Зоревик, положив голову ей на колени. Подошла Любава.
— Можно?
— Садись.
Любава села, помолчала.
— Я хочу тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Я больше не хочу его вернуть.
Мира повернулась к ней.
— Я смотрела на вас эти дни. Как вы вместе. Как он смотрит на тебя. Я любила того Святослава, который был до тебя. А теперь он другой. Он стал сильнее, спокойнее. Ты его изменила. И я не могу любить его прежнего, потому что его больше нет.
Мира протянула руку и накрыла ладонь Любавы.
— Я не меняла его. Он сам менялся. Война, дорога, клятвы. Но я рада, что ты это видишь.
— Я останусь с вами, — сказала Любава. — Не ради него. Ради себя. Я хочу научиться тому, чему ты меня учишь — прощать и жить дальше.
— Тогда оставайся. Ты нужна здесь.
На пятнадцатый день, когда последние снопы были убраны, а зерно ссыпано в житницы, Милонег устроил пир в честь спасителей. Но Мира сидела чуть в стороне и смотрела на своих мужей: Святослав и Борислав стояли рядом, оба с чашами, и что-то горячо обсуждали.
Любава танцевала с Годуном и смеялась. Зоревик дремал у печи.
И Мира подумала: она не знала, сколько ещё таких дней у неё будет. Но этот она запомнит. Тот, когда она была просто женщиной, которая собрала вокруг себя людей, и они стали родными.
Но в глубине души она знала: покой недолог. Следующая береста скоро прилетит к ней из Речнограда. Третий муж ждал. И новая дорога звала.
Пока же она закрыла глаза и позволила себе ещё немного этого тепла.
Через несколько дней после того, как последние снопы были убраны в житницы, Хлебодар начал понемногу оживать. Люди чинили крыши, женщины снова заводили песни у колодцев. Но в воздухе всё ещё висела та особая тишина, которая бывает после большой беды, когда все знают, что враг может вернуться, и каждый лишний день покоя кажется подарком.
Мира сидела на завалинке у кузницы, перебирала сухие травы, которые Радмила велела заготовить на случай новых ран. Зоревик грелся на солнце, развалившись на тёплом камне, и лениво щурился. Любава подошла с луком в руке.
— Ведаринка, — сказала она, останавливаясь рядом. — Я хочу тебя кое-чему научить.
Мира подняла голову.
— Чему?
— Стрелять. Ты умеешь держать лук? — улыбнулась Любава. — Ты будешь не всегда с мужьями и дружиной. Если нападение застанет врасплох, тебе нужно уметь защитить себя.
Мира хотела возразить, что у неё есть дар и Зоревик, но посмотрела в глаза Любавы. В них не было снисходительности. И Мира кивнула:
— Хорошо. Учи.
Они отошли за околицу, где стояли старые мишени — соломенные чучела, оставшиеся от тренировок дружины. Любава выбрала ровную площадку, поставила мишень на расстоянии двадцати шагов, потом отошла к Мире.
— Сначала стойка. Ноги на ширине плеч. Левое плечо к мишени. Лук держи вот так, не сжимай сильно, рука должна быть живой, не деревянной.
Мира повторила. Любава поправила её плечо, чуть сдвинула локоть.
— Теперь стрела. Хвост на тетиву, древко на руку. Не спеши. Лук поднимай плавно, как будто ты гладишь ветер.
Мира натянула тетиву. Пальцы дрогнули, лук качнулся вверх, и стрела ушла в сторону, бессильно воткнувшись в землю в трёх шагах от мишени.
— Неплохо, — сказала Любава. — Ты хотя бы не в меня выстрелила.
— Это считается похвалой?
— Я учила брата, который в первый раз чуть не застрелил ведарского коня. Так что да, похвала.
Мира рассмеялась, и напряжение в плечах чуть отпустило. Она снова взяла стрелу, прицелилась. На этот раз лук почти не дрогнул, но стрела ушла в сторону и застряла в стволе старой берёзы.
— Слишком сильно тянешь тетиву, — заметила Любава. — Лук не железный, он сам держит силу, тебе нужно только направить.
— Как успокоить боль, — сказала Мира задумчиво. — Не давить, а показывать путь.
— Вот-вот.
Мира закрыла глаза на миг, вспомнила своё учение у Радмилы и Ветеряна. Дар успокоения был тем же: не насиловать, не ломать, а мягко направлять. Она выдохнула, почувствовала ветер, подняла лук, и в этот раз её рука легла на древко так, будто она держала не оружие, а продолжение собственной воли.
Стрела вылетела, рассекла воздух и воткнулась в край мишени — не в центр, но всё же в мишень.
Любава присвистнула.
— Ты учишься быстрее, чем я думала.
— Ты хороший учитель.
— А ты — хорошая ученица. Но давай ещё раз. Теперь целься немного выше, ветер дует влево.
Они прозанимались ещё с час. Мира выпустила больше двадцати стрел, и к концу каждая третья попадала в мишень, а две последние даже легли близко к центру. Руки у неё гудели, пальцы саднило, но внутри росло тихое удовлетворение.
— Отдохни, — сказала Любава, опуская лук. — Завтра продолжим. Ты уже умеешь держать лук, теперь нужно довести до привычки.
Они сели на траву под старой ивой. Зоревик прибежал из города, ткнулся носом в колчан со стрелами, чихнул и лёг рядом.
— Спасибо, — сказала Мира. — Ты не обязана была меня учить.
— Обязана. Ты спасла Хлебодар. Ты не дала нам разбежаться. Если я могу хоть чему-то тебя научить, я сделаю это.
— Ты уже научила. Не только стрелять. Ты показала мне, что прощение — не слабость.
Любава опустила голову, сломала травинку.