Страница 25 из 110
Капитан, понимая, что переступил границы, склонил голову:
– Я был груб и допустил ошибку. Пожалуйста, оставайтесь в комнатах и никуда не выходите до дальнейших указаний.
Стража ушла, и шум затих.
Ночной ветер задувал в щели и холодил спину Юнь Вэйшань. Она задрожала, а сыпь на лице зудела и болела.
Шангуань Цянь вынула из волос шпильку, открутила верхнюю часть и высыпала в пиалу порошок, а затем залила его водой. Только что их взаимодействие было безупречным – Юнь Вэйшань превзошла все ее ожидания и оказалась очень сообразительной.
– Выпей это. Если затянешь, на лице останутся шрамы.
Она явно знала, что именно выпила Юнь Вэйшань и какие будут последствия.
Юнь Вэйшань нашарила под одеялом черные одежды, надела их и только после этого подошла к столу. Теперь у нее не было причин сомневаться в Шангуань Цянь, и она выпила содержимое пиалы.
Юнь Вэйшань посмотрела в глаза Шангуань Цянь:
– Небо черное, а земля желтая
[37]
[Первая строчка из «Тысячесловия» – классического китайского мнемонического текста для заучивания иероглифов.]
.
Шангуань Цянь улыбнулась:
– Духи, оборотни, демоны и монстры.
Это был пароль Уфэн.
– Ты тоже дух? – спросила Юнь Вэйшань.
Но Шангуань Цянь покачала головой:
– Нет, я оборотень.
* * *
Вымощенная камнем дорожка к совету старейшин была длинной и извилистой.
Две шеренги стражей стояли вдоль пути к залу собраний. Гун Цзыюй заметил, что сегодня к нему относятся с необычайным почтением – каждый отряд кланялся при его приближении.
– Почему они сегодня так вежливы? – пробормотал он себе под нос. – Раньше такого не было…
Во дворе тоже царил строгий порядок, а высокие деревья окружали его со всех сторон. В воздухе клубился то ли туман, то ли дым благовоний, но оттого атмосфера еще больше казалась торжественной. Каждый раз, приходя сюда, Гун Цзыюй нервничал. Его сердце колотилось как барабан, и он набрал в легкие воздух перед тем, как войти в зал.
Внутри на возвышении сидели трое старейшин – Сюэ, Юэ и Хуа
[38]
[Досл. «снежный», «лунный» и «цветочный».]
. Их длинные седые бороды и усы, прямые спины и грозные взгляды внушали трепет. Гун Цзыюй робко остановился и поклонился:
– Приветствую старейшин…
Старейшина Сюэ внезапно поднялся и без предисловий объявил:
– В результате вражеской атаки погибли Владыка клинка и старший молодой господин. Согласно правилам секты Гунмэнь, совет единогласно решил срочно инициировать правило «в отсутствие наследника». Наследником назначен второй сын ветви Юй – Гун Цзыюй. С этого момента вы немедленно становитесь Владыкой клинка.
Гун Цзыюй застыл на месте, его глаза остекленели, кровь отхлынула от лица. В его темных, как глубокая пучина, глазах отразилась беспомощность, а затем взорвалась буря эмоций.
Его отец и старший брат… мертвы? На мгновение ему показалось, что это ложь, просто наказание за непослушание. Но эти слова были сказаны старейшиной, и все трое продолжали пристально смотреть на него, разрушая мимолетную надежду.
Его тело оледенело.
«В отсутствие наследника» было правилом секты Гунмэнь – если Владыка клинка умирал, наследник немедленно занимал его место. Если наследник первой очереди отсутствовал, очередь переходила дальше. Секта не могла оставаться без лидера.
Кто-то мягко подтолкнул его в спину. Гун Цзыюй с трудом передвигал каменными ногами, пока три старейшины вели его в комнату без окон.
Та была небольшой и слабо освещенной. В центре стояла кушетка, на которой лежали инструменты для татуирования и раскрытая книга с сутрами. Перед кушеткой лежали две подушки, на одной из них с обнаженным торсом, склонив голову, сидел Владыка клинка.
Гун Цзыюй снова почувствовал тепло. В его глазах вспыхнула отчаянная надежда, и он медленно поднял взгляд.
Но тело Гун Хунъюя было бледным, губы – серыми, а кончики пальцев – фиолетово-черными, будто отравленными. Он сидел, закрыв глаза, будто буддийский монах, погрузившийся в паринирвану.
Гун Цзыюй наконец осознал реальность. Его глаза покраснели, слезы затуманили зрение. Он с трудом подошел ближе.
Старейшины велели ему сесть на вторую подушку, и Гун Цзыюй, словно марионетка, послушно опустился рядом с телом отца.
Вся спина Гун Хунъюя была покрыта татуировками – это был отрывок из сутры. Без тепла и крови серые линии уже начали медленно исчезать.
Гун Цзыюй вдруг разрыдался и низко опустил голову. Тем временем старейшина Сюэ открыл небольшую шкатулку – в ней оказались инструменты, на вид очень старые. Старейшина Юэ вылил несколько капель лекарства в черный пигмент, а старейшина Хуа взял длинную иглу. Острие ее сверкало холодным блеском. Старейшина Юэ подал Гун Цзыюю чашу с черным отваром.
– Цзыюй, выпей это.
Тот отрешенно взял чашу:
– «Пьяная кровь»?
Старейшина Сюэ кивнул.
Гун Цзыюй запрокинул голову и выпил обезболивающий отвар. Лекарство проникло в его органы и меридианы, вызывая онемение. Было ли это действие отвара или его оцепеневшее от горя сердце?
В курильницу воткнули благовоние. Гун Цзыюй, следуя указаниям, снял верхнюю одежду и встал на колени рядом с телом отца.
Он чувствовал уколы иглы на спине – частые и болезненные.
Когда благовоние догорело, старейшина Юэ зажег второе.
– Совершенствуйся в избавлении от препятствий, углубляй свои таланты. Не верь удаче, помни, что выгода мимолетна. Слава бодхисаттве и слову его…
[39]
[Строки отсылают к «Нилакантха-дхарани» – буддийской мантре Великого Сострадания из традиции Махаяны. Согласно канонам, это подлинные слова бодхисаттвы Авалокитешвары. Как и большинство сутр, текст читают на санскрите без перевода; приведенный здесь и далее вариант – адаптированное толкование.]
Старейшина Сюэ читал строки сутры со спины Гун Хунъюя, а старейшина Хуа наносил их на спину Гун Цзыюя.
Несмотря на «Пьяную кровь», Гун Цзыюй был покрыт потом. Он стиснул зубы, в глазах блестели слезы, но вовсе не от боли.
Воспоминания их детства нахлынули на него, как горный поток. В то время его отношения с отцом еще не испортились.
* * *
Ему было лет пять, и они купались вместе. От бочки с горячей водой поднимался густой пар, а он баловался и брызгался. Наконец он отнял у улыбающегося отца полотенце: «Папа, дай я потру тебе спину!»