Страница 104 из 110
Госпожа Уцзи сидела в комнате за туалетным столиком – без макияжа и головных украшений, в простом белом наряде. Она услышала голос Гун Цзыюя снаружи:
– Тогда прошу госпожу поберечь здоровье. Великие дела требуют великого сердца. Какое бы решение госпожа ни приняла, я не буду держать зла. Желаю скорейшего выздоровления.
* * *
Сгустились сумерки. Бледное зимнее солнце низко висело над горизонтом, а в павильоне Юй постепенно зажигались огни.
В покоях Юнь Вэйшань было темно, за столом и на кровати никого не было, царила мертвая тишина. Девушка лежала, прижавшись к полу. Полумесячная муха вновь дала о себе знать – Юнь Вэйшань свернулась калачиком, сжимая живот; лоб был покрыт испариной.
За дверью раздался голос стража:
– Владыка клинка!
Юнь Вэйшань с трудом села и повернулась к двери.
Снаружи зазвучал звук отпираемого замка.
– Молодой господин Юй? – тихо окликнула она.
– Да, я здесь, – донесся снаружи голос Гун Цзыюя.
– Поздравляю вас.
– Молодой господин Сюэ и Сюэ Чунцзы заставили меня задержаться, чтобы обучиться «Трем формам снежного лезвия», но я так и не выучил их.
– Господин очень сметлив и проницателен, скоро вы обязательно справитесь. Не стоит волноваться.
Голос Юнь Вэйшань был ровным, и Гун Цзыюй немного расстроился и прошептал:
– Знаешь, эти слова я повторял в голове всю дорогу с горы. Я так много всего хотел первым делом рассказать тебе, но ты не ждала меня у ворот…
Юнь Вэйшань опустила голову, молчаливо соглашаясь.
– Я хочу войти, – вдруг сказал Гун Цзыюй. – Я хочу рассказать тебе лицом к лицу о том, что произошло со мной на заднем склоне, пока тебя не было. Но я не могу открыть эту дверь.
– На двери замок…
– Замка уже нет. – Гун Цзыюй сделал паузу. – Но в моем сердце он есть… Ключ у тебя. Желаешь отпереть?
Девушка молчала.
– Когда Цзинь Фань рассказал мне, я все гадал: зачем ты и госпожа Уцзи так поступили? Думаю, Гун Шанцзюэ пообещал госпоже отпустить ее за пределы Гунмэнь, вернуть свободу. Моя мать умерла, отец тоже, в Гунмэнь больше нет никого, о ком она могла бы скучать. – Гун Цзыюй горько усмехнулся. – Госпоже нет нужды терять годы в секте… Но Юнь Вэйшань, что насчет тебя? Гун Шанцзюэ и тебе пообещал что-то?
– Владыка клинка…
– Можешь сказать, что именно?.. Я могу это дать? – с надрывом в голосе спросил он.
По щекам Юнь Вэйшань покатились слезы, и она тут же вытерла их. В сердце будто вонзили нож.
– Или ты, как и госпожа, тоже хочешь покинуть Гунмэнь? Скажи только слово, и я отпущу тебя…
– «Свобода»… для меня это слишком роскошно… – прошептала Юнь Вэйшань. Он не ответил, будто не услышал, и девушка повысила голос: – Господин Юй, в глубине души вы же уже решили, что я вас предала? Если я попрошу Владыку клинка поверить мне еще раз, поверите ли?
Гун Цзыюй не ответил.
– Поверите ли?
Юнь Вэйшань не расслышала ответа. Она потянула дверь. Снаружи уже никого не было, только ветер гонял по двору сухие листья.
На пороге стояла деревянная шкатулка, а внутри под слоем золотистой парчи – белый шелковый сверток размером с ладонь. Юнь Вэйшань подняла его, развернула и увидела крошечное облако из тысячелетнего льда. Она застыла, глядя на ледяную фигурку в ладонях, ее сердце внезапно опустело.
* * *
В павильоне Шан Гун Цзышан, облаченная в домашний халат, сняла с вешалки тяжелый плащ и накинула на плечи. Затем сняла колпак с лампы, и свет стал ярче. Она снова склонилась над столом, продолжая читать. Перед ней были разложены многочисленные чертежи, в них смутно вырисовывались контуры самых причудливых и странных видов оружия.
Во дворе павильона Юй Гун Цзыюй в нижних одеждах отрабатывал технику «Три формы снежного лезвия». Температура воздуха вокруг стремительно понижалась, порывы ветра от взмахов его меча поднимали льдинки, разметая их во все стороны. Трава вокруг покрылась инеем.
Цзинь Фань стоял на страже неподалеку, сжимая в руке клинок и молчаливо охраняя двор. Он повернул голову, взглянул на Гун Цзыюя, неустанно размахивающего мечом в морозной тишине, и на его лице появилась довольная улыбка.
Юнь Вэйшань держала в ладони вырезанное изо льда облако. Под теплом ее рук лед постепенно таял, превращаясь в воду, стекавшую между пальцами. Она бросила остаток льдинки в таз для умывания и вытерла слезы в уголках глаз.
В павильоне Цзюэ Гун Юаньчжи соединил две половины медицинских записей и тщательно сравнил их на глазах Гун Шанцзюэ. Оба негромко о чем-то беседовали. На губах Гун Юаньчжи расплылась довольная улыбка, а выражение лица Гун Шанцзюэ по-прежнему было непроницаемым.
– Зимние цвета поблекли в пустой деревне, заунывный ветер слышен со всех сторон, – произнес Гун Шанцзюэ.
– Поток глубок, но ему не удержать снег, горы замерзли, не текут облака, – многозначительно ответил Гун Юаньчжи. – Похоже, зима уже пришла в долину.
– Надень зимнюю одежду, чтобы не простудиться.
Гун Юаньчжи усмехнулся:
– Не стоит, не я боюсь холода.
* * *
Сквозь густой туман на рассвете слышалось пение птиц. В Гунмэнь лишь редкие слуги сновали с тазами, наполненными горячей водой. Еще не рассвело, и в некоторых комнатах зажегся свет.
В покоях госпожи Лань госпожа Уцзи застывшей тенью стояла перед портретом. На столе цвела орхидея, пышная и яркая.
Госпожа Уцзи обернулась к двери, погрузившись в воспоминания.
В тот год она распахнула дверь и вбежала в комнату. Госпожа Лань вскочила со стула, радостно обняла ее и с удивлением спросила: «Уцзи! Откуда ты здесь?»
«Владыка клинка сказал, что госпожа скучает по мне, и привел сюда, чтобы составить компанию».
В глазах госпожи Лань появилась вина: «Глупенькая, в это место если войти, то уже не выйти».
Госпожа Уцзи подняла руку, смахивая слезу в уголке глаза. Образы прошлого снова и снова всплывали в ее памяти.
Однажды Уцзи с маленьким Гун Цзыюем, наряженным в ученого из Цзяннани, вошла в комнату госпожи Лань. Вид мальчика удивил госпожу Лань.
«Вот в такие одежды переодевалась твоя мать в детстве, когда притворялась мальчишкой. Покажи ей – похоже ли?» – мягко велела Уцзи.
Маленький Гун Цзыюй весело подпрыгнул перед госпожой Лань и закружился: «Мама, смотри!»
На лице госпожи Лань появилась едва заметная улыбка. Она пристально всмотрелась в сына, но вскоре ее взгляд померк, и она оттолкнула его к Уцзи: «Быстрее переодень его. Если кто-нибудь увидит, неизвестно, какие слухи еще поползут».