Полночь в Морском городе

– Мать была богата, гораздо богаче, чем думали. Она унаследовала почти все имущество Идриса Эшаны. Ты превзойдешь богатством своего дружка Акима Бухари. И Джерри Колдуэлл. Которой, между прочим, наследовала я.

На это я не нахожу слов. Глажу ладонью капсулу. Прочная металлическая глыба. Пробить ее пулей еще труднее, чем стекло стен.

– Может, мы даже выиграли от ее смерти.

– Мы? – переспрашивает она. – Кто это – мы? Человечество? – Она смеется и шевелит хвостом, заставляя меня машинально взять ее на прицел. Она не замечает оружия. – Знаешь, под давлением ты склонен воспринимать незнакомых людей как родных. Право, это замечательно. Большинство в экстремальной ситуации ведет себя наоборот.

Она разглядывает чай в чашке, просчитывая следующие ходы за нас обоих. Разговор из тех, которые способны изменить все. Одним словом можно спасти или погубить.

– Напрасно они тогда не заплатили тебе как следует, – говорит Аскалон. – Они тобой пренебрегли – учитывая все, что ты сделал. Но я это исправлю. И обещаю, что никогда не попрошу никого убить.

Войти в круг Больших Денег. Жена, дочь, потомки – я всех обеспечу. Быть как Колдуэлл, как Эшана, как Аким – не того ли я всегда желал в глубине души? Может, потому всегда дружил с богачами. Потому всегда так растрачивал деньги. Всегда пытался быть как они. Может быть, это всегда виделось мне законной наградой за «все, что я сделал» – я надеялся на эту награду. Черт, я ведь убивал даром. Мне не досталось ни крохи славы и богатства. Я ждал, чтобы мне давали, не дожидаясь просьб, – как готова сейчас дать Аскалон. Но я почти всю жизнь не различал цвета крови и цвета денег. И не знал им цены. Я вожу пальцем по панели управления АМФ-капсулы. «Загляни себе в голову, – мысленно говорю я. – Посмотри, что у тебя в голове!»

Она указывает глазами.

– Какой диагноз ты бы себе поставил?

– Психодинамическое слияние. Бредовый синдром Шарля Бонне. Астрономический гамбит.

– Который из? – уточняет она.

– Все вышеперечисленные.

Она улыбается.

– Все мимо, – и замечает 1911.– Хорош снайпер! Кстати, ты даже не поблагодарил, что я избавила тебя от этого надутого полицейского капитана.

– Ты ждешь благодарности? Все, что ты вытворяешь, пытаются повесить на меня.

– Тут уж я не виновата.

Я молчу, только пристально смотрю ей в глаза. Аскалон бьет ладонью по столу.

– У меня ее пальцы. Ее зубы. Все ткани. Я из лучших в мире хирургов. Я из величайших в мире ученых. Она задолжала мне жизнь, вот я ее и забрала.

Я киваю.

– Ее жизнь.

Аскалон хмурится.

– Другие не стоили труда.

Я киваю, завороженно следя за струйками пара над чайником. И снова переключаюсь на нее. «Загляни к себе в голову, старик!»

– Еще одно, последнее, что я готова для тебя сделать, – говорит она. – Потакая твоему смешному правдоискательству. Я дам денег на исследование Аскалонского Шрама, зонды обследуют предполагаемую точку столкновения. Я покажу тебе, что там есть. – Она пожимает плечами. – Узнаешь, правда ли она совершила то, на что претендовала, и есть ли оправдание твоим преступлениям. Результаты мы, конечно, оставим при себе.

Я сажусь обратно, нацелив на нее ствол револьвера. В самой глубине души я поверил Чаню, но что-то во мне хочет знать, что же такое Акира запустила в пространство. Что такое – этот Шрам Аскалона? Зачем Акира оставила мне свой ИЭ, что я должен был с ним сделать? Достаю камень из кармана и выкладываю на столик. Ничего зеленее я в жизни не видел.

– Может быть, обойдемся без зондов.

Она встает из-за стола, нагоняя на меня трепет. Не могу сейчас представить ее беспомощным младенцем, которого отец на руках вынес из леса. Женщина, стоящая передо мной, неспособна на слабость – ни сейчас, ни в прошлом, ни в будущем.

Хотел бы я знать, чего ждала Акира, когда носила ребенка. Хотелось ли ей, чтобы младенец ворковал, смеялся, был милым и любящим, как другие дети. Может, и нет. А я так похож на нее. Я не воркую и не смеюсь. Я не милый. Всего лишь сносный. А стоит подумать обо всем, что я любил, сердце рвется от боли.

Она склоняется надо мной.

– Ты не представляешь, сколько боли она мне причинила, – говорит она.

Я киваю.

– Знаю.

– Красивый, – говорит Аскалон. Она протягивает к камню руку Акиры, но я успеваю забрать его со стола. В ее глазах холодная ярость, но она медлит.

– Погоди, – говорю я. – А если там пусто?

– Там последний фрагмент, – говорит она.

– Если в нем ее мысли, ты станешь ею.

– Знаешь, я понимаю, за что мать тебя любила, – говорит Аскалон. – У тебя идеальная химия мозга – обеспечивает и любопытство, и достаточное для оценки беспристрастие. Насилие и послушание. Химический анализ психопрофиля надежен как оракул.

– Почему она оставила его мне? – спрашиваю я.

– Тебя это еще волнует? Ты вот-вот станешь богачом.

– А усовершенствования? – говорю я.

– Их я проведу сама. И, если тебе действительно хочется вывести ту химию и исправить себе нюх, сделаю и это. Жаль, но я приспособлюсь.

– И мне нужна правда, – говорю я. – Обо всем.

– Мы узнаем ее вместе. Будем тесно сотрудничать, как в те годы.

Честно говоря, мне хочется всего, что она наобещала. Каждое ее обещание – небывалый соблазн. Странное дело, в памяти вдруг вспыхивает детство. Моя прабабушка. Она говорит на чужом языке, велит мне есть помедленней. А я не слушаюсь. Я пихаю еду в рот. Не ем, а лопаю.

Я сжимаю камень в кулаке и прячу в карман. Ее глаза, распахнутые так, что видно белки, смотрят мне в лицо. Она, не глядя, до отказа выкручивает газ в стоящей между нами горелке. Вспыхивает синий огонек под чайником. Чайник посвистывает, из носика рвется пар.

– Я – Акира Кимура, – говорит она. И улыбается, не сводя с меня глаз. А вот следующего ее хода я не предугадал.

Она сдувает пар чайника мне в лицо. Я моргаю. И начинаю задыхаться. Что-то кончиком кнута мелькает в воздухе и хлещет меня по руке. Сдирает кожу на костяшках. Револьвер, вертясь, скользит по полу.

Аскалон встает. Она идет ко мне. Я свернулся, зажимая себе лицо. Она лезет мне в карман и вытаскивает камень.

– Приношу извинения, – говорит она, разглядывая камень. – Это хитрый яд. Он активируется только при температуре на три градуса ниже точки кипения. Проникает через нос и гортань, как старинные анестетики, только он гораздо сильнее. Разумеется, он не смертелен. Я и на матери его использовала.

Я кашляю – саднит горло. Потом втягиваю в себя воздух.