Полночь в Морском городе

25

Второе порученное мне дело не было «Убийством в Восточном экспрессе». Мужчина шестидесяти пяти лет сообщил по 911 о пропаже своей впавшей в маразм матери. Дежурные выехали на вызов, и мужчина поначалу отказывался пустить их в квартиру. А когда впустил, то поставил условие, чтобы они ни к чему не прикасались – сами увидят почему. Беспорядок там царил такой, что пройти невозможно. Консервированных продуктов хватило бы на ядерную зиму. Столько нераспакованного после доставки дерьма, что все слиплось. Кто-то из бригады наступил на раковину морского ежа, раздавил. Тот мужчина впал в ярость и набросился на полицейского. Его в наручниках доставили в участок. Там, при допросе, я узнал, что он много лет не выходил из квартиры. Ему было не по себе с любыми людьми, кроме матери. А когда она пропала, он не решился выйти за дверь, чтобы ее поискать. В Японии таких, как он, называют хикикомори. Тот человек практически выпал из общества.

Через десять минут стало очевидно, что мать убил он сам. Каждый раз, как разговор заходил о ней, он стискивал зубы. Сказал, что целыми днями уговаривал ее привести квартиру в порядок, но она вечно что-то теряла и в поисках переворачивала дом вверх дном. Он сказал, что чувствовал себя как в аду. Не мог уйти, но и оставаться не мог. Я его спросил, почему в квартире такой бардак и теперь, когда матери нет. Он наклонился через стол и зашептал. Он каждый день наводил порядок, а проснувшись утром, снова видел кавардак.

– Это все ее призрак, – сказал он. – Она меня наказывает.

Я спросил, за что наказывает. Он сказал – за то, что был плохим сыном. На месте преступления меня встретил зеленый цвет. Он паром поднимался над рисоваркой. И сочился сквозь швы холодильника. Пол затянуло зеленью, как дымом от сухого льда на промышленном складе. Потребовалось некоторое время, но кусок за куском я собрал его мать. Кисти рук в рисоварке. Ступни в холодильнике. Голова завернута и втиснута под половицы. Собрав все куски, я вернулся к сыну и спросил, зачем он ее порезал. Он сказал, что мать после смерти каждую ночь вставала шарить по квартире в поисках своих вещей, так что однажды днем он ее откопал и отрезал руки, решив, что без рук она не сумеет двигать вещи. Но способ не сработал, поэтому он ее снова откопал и отрезал ступни, думая, что без них она не сможет ходить по комнатам. И это тоже не помогло. Под конец он резал ее просто от ярости. Злился, что она дала ему жизнь, которая совсем ему не нравилась. У меня не хватило духу объяснить ему, что это он сам вставал среди ночи и устраивал беспорядок. Я оставил это мозгоправам из строго охраняемой психиатрической клиники, где ему предстояло провести остаток жизни. Может, он и до сих пор жив? Поверил ли он им?

Все это я обдумываю, лежа в личной клинике Акима, где нанотехника заращивает мне сломанные ребра и разорванное плечо и безуспешно ищет подложенный Аскалон предмет. Аким в соседней палате, ему предстоит большая пересадка органов: свежевыращенный желудок и тонкий кишечник – а Сабрина где-то играет с маленькой Аскалон. На ней, к моей радости, ни царапины. На самом деле оно и понятно. Если кто и умеет падать, так это бывшая спортсменка высокого класса. Со смерти Акиры прошло шесть дней, а кажется – шесть лет. Федералы – они до сих пор самое полновластное сообщество на земле, прилетали сегодня меня допрашивать. Они уже полностью изучили все, что осталось от шефа Чаня, и обследовали место преступления в Маскоги. Они знают, что я его не убивал. А вот я не уверен. Так что на вопрос о виновнике его смерти я так им и сказал. Они не надолго смирятся с таким ответом.

В следующий раз они прихватят с собой спецпрокурора. Вероятно, толкового и опытного. Настоящего патриота, распоряжающегося всем временем и ресурсами мира. Мой ИЭ уничтожен, но его данные сохранились. Может, я подпишу согласие на доступ. Открою им десятилетия своих ошибок, и пусть меня судит история. Но я, впервые за долгий срок, не думаю о прошлом. Как Акира, я смотрю в будущее. Обе знали, что у меня нет такой привычки, и потому против них я слепец.

В восемьдесят лет я наконец разглядел, где заканчивается моя синестезия. Я не увидел смерти, подбирающейся к Кэти и Джону. И к Акире. Мое зрение, как и всякое другое, не всесильно. Но если чего-то нельзя увидеть, это не значит, что его не существует. Акира это знала и понимала, что из этого следует: что людей можно убедить в существовании невидимого. Она сделала множество изобретений. Но ее выдумки – вроде неумения играть на пианино, и ее роли тетушки Аскалон, и нужды в телохранителе, а не в убийце – они двигали нами, как фигурами на доске. Дошло до того, что мне трудно поверить в летевший к нам Камень-убийцу. Может, Чань был прав. В ее распоряжении были годы, чтобы придумать Сэссё-сэки и устроить в космосе мишень для своего выстрела. Возможно, истинным проектом «Аскалон» была ее дочь. Но Аскалон убила ее и чего-то упорно добивается. Думаю, я понял, как она намерена этого достичь.

Так что, увидев на экране камеры наблюдения бегущую ко мне Сабрину с Аскалон на руках, я заранее знаю, что она скажет. Она минует вооруженную охрану Акима у дверей его палаты, вежливо помахав им на ходу, и входит ко мне.

– Ты уже слышал? Во всех новостях!

Я киваю.

– Люди говорят, что Акира еще жива.

– Видел?

Я пытаюсь встать. Ребра и плечо еще ноют. Я потягиваюсь, пока боль не становится нестерпимой.

– Да, на воде прочел.

– Что ты несешь?

Я одеваюсь, морщась от боли.

– Потому федералы со спецпрокурором и решили со мной побеседовать.

– Я думала, разговор будет об убийстве Акиры?

– Более или менее. Тело Акиры пропало. До меня только сейчас дошло. Потому и отменили похоронную процессию. Его выкрали на третий день. Или испепелили устройством с часовым механизмом.

Аскалон рвется с рук Сабрины. «Ползи-ползи!» Сабрина спускает ее на пол. Мне представляется, как ползают микроскопические механизмы у меня в плече и ребрах. Ищут, что починить, ищут посторонние предметы, которые надо уничтожить. На миг мне мерещится, что я ощущаю их движение, но тут же напоминаю себе, что этого не может быть.

– Кто ее сжег? – спрашивает Сабрина.

– Мне нужно как-то вернуть свой рельсотрон, – говорю я, влезая в штаны. Аскалон ковыляет к кровати и пробует на нее залезть. Я поднимаю ее на руки, морщусь и сажаю на кровать.

– Слушай, – говорю я. Знаю, что это плохое начало. За ним всегда следует что-то такое, чего не хотят слышать.

– Я был дурак. Я не понимал.

– Чего не понимал?