Страница 73 из 83
24
Я сплю и знаю, что сплю. Мне снится простой сон. Я просыпаюсь. ИЭ показывает 1:54 ночи, так что я засыпаю снова. Проспав, по ощущениям, несколько часов, я вновь просыпаюсь. По-прежнему 1:54. Я встаю, но суставы не скрипят по-утреннему. Сразу приходит в голову, что я умер. Делаю шаг. Получается, значит, пространство никуда не делось. А вот насчет времени не уверен. По-прежнему 1:54. Я ложусь, говорю себе – да пошло оно все! – и снова засыпаю.
На этот раз я прихожу в себя на борту частного межконтинентального шаттла Акима, в спальной каюте на корме. Первым делом спрашиваю, который час. Почти сразу вспоминаю, что мой ИЭ остался у Чаня, сгорел вместе с его. Тогда я обшариваю карманы и с облегчением убеждаюсь, что глаз Аскалон на месте. В постели рядом со мной останки шефа, скрытые пластиком. Я сосредотачиваюсь, высматривая исходящую от них зелень, чтобы показала, куда двигаться. Ничего. Я выглядываю в окно. Мы в режиме погружения спускаемся из стратосферы. Приподнявшись, я обвожу каюту взглядом – она украшена витринами с древнеримскими артефактами. Это наше с Акимом общее хобби – интерес к Римской империи, только мой сводится к загруженным в ИЭ историческим голопрограммам, а его, денежная, версия – к скупке бесценных шестигранных игральных костей. И бронзовых наконечников. И разнообразных монет. В самой большой витрине что-то похожее на хирургические инструменты; я поеживаюсь, глядя на них.
Открывается дверь каюты, входит Аким, за ним армейский медбот. Только при виде этого дрона до сознания доходит боль.
– Где Сабрина? – спрашиваю я.
– В кресле второго пилота, – говорит он. – Она сейчас от тебя не в восторге.
– Так я и знал.
– К тому же, – Аким кивает на труп шефа, – ей пришлось грузить на борт то, что от него осталось. Я, когда она принялась собирать кости, решил, что она сбрендила, но она говорит, эти улики помогут снять тебя с крючка. Ты никогда не задумывался, стоишь ли ты того?
– Каждый день, – киваю я.
– Она рассказала мне про это дело с большим жюри. Что за дела, черт возьми? – спрашивает Аким.
– Лучше тебе не знать, – отвечаю я. – Слушай, друг, держись от этих дел подальше. Я сейчас хуже змеиного яда.
Аким со вздохом кивает.
– Медбот тебя залатал. Рану залил лечебным гелем. И накачал болеутоляющими, так что ты пока осторожнее.
– Спасибо. – Я киваю на ящик с хирургическими инструментами. – Хотел тебе сказать. Вот уж на что бы сейчас глаза мои не смотрели.
– Это с раскопок под Везувием. – Он открывает витрину и один за другим вынимает инструменты. Я только теперь замечаю у него на руке браслет в честь Акиры.
– Щипцы, – перечисляет он. – Скальпель. Катетер. Вагинальное зеркальце. Не так уж мы далеко ушли с тех времен.
Я заставляю себя подняться. Все тело скрипит, особенно бедро и плечо. Подойдя к витрине, я оглядываю инструменты древнего хирурга, и меня бьет дрожь. Вспоминаю лекцию шестидесятилетней давности на курсе по Древнему Риму. Вспоминаю пятого императора, Нерона, и легенду, что он при пожаре Рима играл на скрипке – совершенно неправдоподобную, потому что скрипку тогда еще не изобрели. Все это было 2200 лет назад, и я задумываюсь, что сойдет за легенды и факты через 2200 лет после нас. Останется ли Акира богиней? Затмят ли ее «достижения» преступления, совершенные ради величия? Ее преображение отозвалось на дочери, продолжающей цепь убийств.
Я снова оглядываюсь на останки шефа. Ни малейшей зелени. Чувствую себя обделенным. Хочу отбросить это чувство, но мне отчаянно нужна путеводная нить. Запах амбры. Так пахло от шефа, но почему только в тот момент? Из-за силы ее стремлений?
– Ты, наверное, еще не слышал, – говорит Аким.
Я оборачиваюсь к нему.
– Чего не слышал?
– Островитяне превращают гробницу Акиры в туристический городок. Добиваются, чтобы ее останки после кругосветного турне там и захоронили.
Гробница – работа Аскалон, а не Акиры. Интересно, знают ли островитяне, для кого стараются. Я присматриваюсь к браслету Акима. Бусины из чистой платины. Большим Деньгам и поминки дороже обходятся.
– Где она сейчас?
– Погребальное шествие отложено на неопределенный срок.
– Почему?
– Слишком много народу желает видеть тело.
Я качаю головой.
– Поверь, это они зря.
Мне хочется рассказать ему о предсмертных словах шефа Чаня. Но он меня опережает.
– Меня все это уже утомило, – говорит он. – Все только о том и говорят. Акира меня достала.
– Спасибо, Аким, я у тебя в долгу.
– Так отплати услугой за услугу.
– Что надо сделать?
– Когда сядем, извинись перед женой. И…
– Что «и»?
– И кончай со своими безумными выходками.
Аким выходит за дверь. я обдумываю его слова. «Безумные» – это слабо сказано. За последние пять суток я нарушил инструкции по поведению на месте преступления, утаил важную информацию, лишился работы, чуть не бросил жену и ребенка, грозил нагреваемым ножом одной из лучших друзей, сжег мавзолей, чуть не отправился по своей воле в тюрьму, рискнул на меняющую жизнь глазную операцию и слетал в оклахомскую Маскоги, чтобы посмотреть, как попугаи раздирают человека на части. Что за чертовщину я творю со своей жизнью? Мне восемьдесят, а чувствую я себя на все двести. Но я еще не устал. Вопреки всему я ощущаю себя более живым, чем в тот день, когда Акира нашла меня на Вулкано-виста и попросила о помощи. Аскалон так же властна надо мной, как ее мать. Надеюсь, это не потому, что она опоила меня или подложила в мозг что-то взрывоопасное.
Я достаю из кармана ее глаз, рассматриваю. Красивая вещица. Меньше ИЭ – блестящий птичий глаз, желтый с черным зрачком. У всех в глаза встроены крошечные мини-сингулярности. Ее глаз не фасетчатый, как обычные ИЭ. Он гладкий. Идеальный. Кроме свисающих биоволокон, соединявших его с мозгом Аскалон. Невероятная техника. Может, она и в самом деле не уступает матери умом. Будь у Акиры такой глаз, я бы заметил.
Что до Аскалон, я не хочу с ней воевать. Не хочу ее убивать. И определенно не желаю знать, чего она хочет добиться. Потому что боюсь обнаружить, что хочу того же. Я вновь осматриваю глаз и воображаю его треснувшим, как одно из куриных яиц Акима, – желток облепил шаманский посох, открывающий прошлое. Только не мне.