Полночь в Морском городе

– Семья у тебя очень милая.

Я чуть вздрагиваю. Она здесь.

Теплое дыхание касается мочки уха.

– Привет.

Хочу повернуть голову и не могу. Она гладит меня по волосам.

– Ты ее любил? – спрашивает она.

Я не отвечаю.

Пауза.

– Мне было шесть, когда она меня нарисовала, – говорит голос. – Первый год в интернате, помнится, я скучала по отцу, не понимала, почему он меня отослал. Чем я провинилась. Это, конечно, задолго до того, как ты его убил.

От последней фразы меня пробирает дрожь. Но появление той, кого я искал, дает мне второе дыхание – я еще не сдался. И я не трачу вернувшихся сил, чтобы отлепить себя от картины. Я заставляю себя успокоиться и слушать.

– Не волнуйся, – говорит она. – Я понимаю, почему ты это сделал. Иногда такое необходимо.

– Ты здесь выглядишь одинокой, – говорю я.

– Такой и была. Джерри Колдуэлл навещала время от времени. Мне говорили, она моя «благодетельница». Я тогда почти не разговаривала. Потом попала в больницу – когда вырвала себе глаз. Терапевт пыталась меня разговорить. Что плохого в молчании?

Я слышу шаги, уходящие за стойку. Пытаюсь представить ее ступни. Маленькие, как у Акиры? Я вспоминаю, что на картине девочка босиком. Ноги у нее отцовские: большие ступни пловца. Между пальцами ног зажаты травинки.

Шаги замирают.

– На этой картине день, когда я впервые увидела Акиру.

– Она показалась тебе из-за того, что ты с собой сделала, – говорю я. Боль во рту отступает. Боль, бившая из копчика прямо в шею, расходится спазмами. Разговор успокаивает тело.

– Да, – отвечает голос. – Ей противно было на меня смотреть. А что еще хуже, она пыталась мне внушить, что не противно, и в доказательство попросила подарок на память. Попозировать с пятью ребятами перед гигантским баньяном.

– А ты отказалась, – говорю я.

– Я не хотела на нее смотреть. Она всех угостила конфетами. Остальные ребята съели, а я свою выбросила в пруд. Она прямо умоляла. Представляешь: чтобы великая Акира Кимура – и умоляла? Но я не уступала. Тогда она на меня наорала, обозвала неблагодарной. Но я все равно не соглашалась, и тогда она попросила Джерри переставить мольберт на другую сторону. Тут я почему-то не возражала. Мне просто к ней поворачиваться не хотелось.

– Ты сердилась, – говорю я. Глаза у меня привыкают к темноте.

– И сержусь.

– Ты уже тогда знала, что она твоя мать, хотя она и не признавалась.

– Конечно. Сразу поняла, как ее увидела. С тобой так бывало? Чтобы с первого взгляда понять, кто этот человек. Тусклые от бессонницы глаза, широкие плечи пловчихи, руки и ступни маленькие, совсем не похожи на мои, только лунки ногтей такие же. Я ее спросила, мать ли она мне. Она сказала – нет, она тетя Акира. Она прекрасно лгала уже в те времена. А меня она стыдилась.

– Почему именно сейчас? – спрашиваю я. Тело расслабляется, принимая слияние с фоном.

– А ты не понял? – говорит она. – Мать всю жизнь рвалась в богини. Боги не стареют, не дряхлеют, не впадают в уютный маразм. Дряхлым поклоняться не станут. Джерри говорила, люди запомнят Аскалон и забудут Акиру. А я позаботилась, чтобы они запомнили Акиру.

– Не знаю, не знаю, – говорю я. – Она сохранила ясность ума. Была не старше меня. У нее оставалось еще много времени.

В ответ смешок, и перед лицом у меня мелькает синий хвост.

– На что? Мир ведь уже спасен?

Я вспоминаю сделанный ИЭ снимок того синего подростка. Мысленно убираю татуировки, волосы, пытаюсь представить, какой она стоит надо мной сейчас, но что-то не складывается.

– Не факт, – говорю я.

– Ты не понимаешь, – говорит она. – Чем ей предстояло стать. Настоящая богиня должна закончить мученичеством. Я – та сила, что покончила с царствием своей матери.

Вот оно что. Ей так хотелось что-то значить для Акиры, что она всю жизнь потратила на этот замысел.

– Ты сумасшедшая, – говорю я. Она останавливается так близко, что я чувствую затылком ее тепло. – Тот старик на Блевотном острове. Он?..

– Видел, как разваливалось ее тело? – шепотом перебивает она. – Правда, красиво? Для лучшего культа в истории. Джерри Колдуэлл видела, но не поняла. А кому бы понять, как не ей. Она художница. Но она не оценила, стала мне угрожать.

Включается голоскульптура Джерри. В первый момент она светится слишком ярко. Я щурюсь, выжидая, пока привыкнут глаза. Все образы Джерри сменились замороженными кусками Акиры. Руки отдельно от плеч. Икры – от коленей. Голова – от шеи. Торс пополам. Образы прокручиваются перед глазами до отупения. Я снова пытаюсь увидеть, с кем говорю. Мне удается привстать на колени, но дальше никак.

И вдруг – вот она, присела передо мной на корточки в белом кимоно онрё

[4]

[В японской культуре ― одеяние мстительного духа.]

. Светится желтым одинокий глаз без век. Лицо лоскутное, словно витраж, одни кусочки синие от краски, другие светлые, как кожа матери. Кривой рот ящерицы, словно кто-то захватил в горсть кожу у нее на затылке и стянул назад. Волосы уже не розовые – лоснящаяся природная чернота. Все брошено на полпути, и я не знаю, пыталась она превратить себя в нормальную женщину или наоборот.

В остальном она выглядит совсем молодой. Спортивная фигура. Может, годы сна в АМФ-капсуле, а не гимнастический зал. Она блестяще добилась цели – стать неприметной. Она заметная, но смотреть на нее так неприятно, что незнакомец сразу отведет глаза – как от страшных карнавальных масок в старину.

– Понял? – снова говорит она. – Наше дело – сохранить наследие Акиры.

– И Джерри? – спрашиваю я. И вглядываюсь в зрачок желтого глаза – ясно, он замена тому, что она потеряла много лет назад.

В ее вздохе впервые слышно сожаление.

– С Джерри нехорошо получилось.

– Как это вышло?

Она поднимается и обходит меня кругом. Я изворачиваюсь, чтобы удержать ее в поле зрения, но не справляюсь.

– Это я налаживала Джерри охранную систему. В этой комнате полно бесценных шедевров, она не хотела их потерять.

– Ты картину клеем намазала? – спрашиваю я.

– Биоинженерия – присоски, как на щупальцах осьминога, только, конечно, гораздо мельче и сильнее. – Она замыкает круг и снова присаживается передо мной. Очень похожа на мать, только изуродованную.

Острый кончик хвоста раздвоен, как язык ящерицы. Он выгибается к моему лицу. Она неподвижно рассматривает меня желтым глазом, а кончики между тем протягиваются к моим ноздрям. Я отстраняюсь, но она уже запустила штырьки мне в нос.