Полночь в Морском городе

Меня раздуло. Заморозило. Обездвижило. Картина вдруг отпускает меня, а пол подхватывает, как кровать. Или алтарь для жертвы. Аскалон Ли стоит у моего ложа.

– Акира Кимура была не первой из великих ученых Японии, – говорит она.

Я бьюсь, пытаясь восстановить контроль над дыханием.

– Например, Ханаока Сэйсю первым применил при операции общий наркоз. Он создал вещество под названием тсусэнсан. Сейчас оно у тебя в крови.

Имя отзывается в памяти. Акира его однажды упоминала. Сэйсю испытал тсусэнсан на жене. Она ослепла.

– Я могла бы тебя исправить, – говорит она. – Сделать таким, как был.

Впервые за годы старости я не хочу чувствовать себя молодым. Не хочу вернуть прежнее проворство, видеть и действовать как в былые годы. Я пытаюсь заговорить – не получается. Мне хочется просто выжить, но, боюсь, и это не выйдет.

Она медленно склоняет голову к моему лицу. Мне страшно: вдруг один из этих глаз без век скатится на меня и лопнет. Она прижимается лбом ко лбу. Что-то протекает сквозь швы ее кожи.

– Ты меня жалеешь? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я. И не лгу.

Она еще дальше загоняет кончики хвоста в отверстия ноздрей. Я рычу, из глаз текут слезы.

Я, может, и жив только благодаря ее наркозу. И почти ничего не чувствую, кроме боязливой дрожи – вдруг он перестанет действовать.

– Я подвергала вскрытию чуть ли не все на свете живые организмы, – рассказывает она. – Рассекала на части и складывала снова, совершенствовала. Вот, например, твое зрение. Да, я давно за тобой наблюдала. Мне все известно.

В глазах, даже сквозь наркоз, слепящая боль.

– Любопытно, правда? Болит у тебя скорее в глазах, чем в носу. Мозг – потрясающе сложная штука.

Я жду, что зрение затянет зеленый туман. Его нет.

– Я не вижу, – говорю я ей. – Не вижу зеленого.

– Верно. – Она отлепляет от меня лоб. – Ты не видишь. Ты его чуешь.

Из ее глаза бьет луч, упирается в потолок. Рисует на нем нос. Мой нос. Свет меркнет. Изображение раскалывается, нос выворачивается наизнанку. Теперь потолок испещрен пятнышками зеленого и пурпурного цветов. Изображение из плоского становится объемным, пятнышки складываются в подобие галактики. Я закрываю глаза и вспоминаю тот давний кусок амбры. Я сначала почуял его, а уже потом увидел. Этот запах ясно помнится по сей день. Я чувствую его и здесь, в этой комнате. Я открываю глаза, поневоле упираюсь взглядом во внутриатомные цвета.

Она продолжает:

– Глаза и уши воспринимают волны. Нос чувствителен к частицам. – Голограмма надо мной увеличивается. Теперь я вижу две искривленные нити – зеленую и пурпурную, с утолщениями на концах.

– Все существующие частицы – химические, – объясняет она. – Те, что от солнца, и те, что в крови и в гормонах, – все это химия. Непонятно? – Изображение возвращается к панораме нейронов. – Отношения убийцы и жертвы отражаются на уровне частиц. Ты воспринимаешь их спутанность. В этом твое отличие. А то, что ты их видишь, а не чуешь, – это твоя синэстезия. Из-за дальтонизма она проявляется еще ярче. Позволь спросить, когда ты впервые это ощутил?

Вглядываясь в светящуюся россыпь, я начинаю различать в ней порядок.

– Раз это химия, – шепчу я, уходя от вопроса, – меня можно одурачить.

– Да, – соглашается она. – А теперь мне нужен ИЭ моей матери.

Я удивлен. Какого черта?

– У Акиры не было ИЭ. Никогда.

Щупальца лезут глубже, я готов заорать.

– Не ври. Не думаешь же ты, что она тоже четыре десятка лет просидела сложа руки?

Снова загорается объемное изображение моего носа. Не под микроскопом, а упрощенное, и на нем виден не только он. Теперь перед глазами плавает МРТ головы и на меня таращится мой собственный глаз без век. – Вот, видишь?

Щупальце, шарящее у меня в носу, освещается, и вместе с ним высвечивается щупальце на голограмме.

– Я могу пробить тебе префронтальную кору. Учитывая твою профессию, ты должен знать, что из этого выйдет. Спрашиваю еще раз. У нее был ИЭ. Она бы никому, кроме тебя, его не отдала. Где он?

Я скриплю зубами.

– Я не вру. Не было у нее ИЭ. Она бы мне сказала.

В наступившем молчании мы оба замираем. Время растягивается. Я, в отличие от своих жертв, увижу летящую в меня пулю. Что я сказал шефу, когда нашел тело Акиры? Она, по крайней мере, добилась успеха. Прожила хорошую жизнь. О себе я такого не скажу.

Время внезапно приходит в движение. Я ахаю – она выдергивает хвост у меня из носа, и голограмма МРТ гаснет. Теперь я могу отвернуться и делаю это, молясь, чтобы очнуться после обморока. Только отвернулся я не в ту сторону. Обморок накрывает меня снова и снова перед рассекаемой на части Акирой – единственной богиней, чье мученичество поставлено на повтор.