Страница 53 из 83
Еще мгновенье, и я проделываю немыслимое в отношении, вероятно, бесценного шедевра. Такие, подобно богам, не для прикосновений, а для поклонения. Но мне нужно увидеть вблизи. Понять, каков этот свитер на ощупь, чем он пахнет. Я локтем выбиваю стекло в раме и выжидаю. Хорошо, сигнализации нет. Я бережно снимаю картину со стены и переворачиваю, ожидая увидеть на задней стороне красное пятно. А вижу такое, что картина падает из рук.
Точно такой же вид. Только написанный с противоположной стороны.
Четверо детей: двое на дереве и двое улыбающихся внизу, отсюда не видны. Их заслоняет огромный баньян. Другая девочка, нерешительная, стоит ко мне спиной. По пятну на брезентовых шортиках видно, что она успела посидеть на земле. Значит, устала стоять так целый день и присела, но художница попросила ее встать. И вот ей приходится весь день смотреть на одноклассников, не зная, к кому присоединиться. С той минуты, как художница взяла кисть, у нее нет выбора. Она навеки осталась одна.
Теперь мне виден прудик – зеленый, прописанный так подробно, что сквозь воду видны головастики. И еще на илистом дне что-то вроде яркой конфеты. Но все это не стоит внимания. Ясно, что художница хотела показать лицо девочки в красном свитере. На него я и смотрю. Пристально всматриваюсь. Первое, что заметит каждый, даже дальтоник, – глубокий шрам ото лба к правому глазу – словно провели скальпелем по линейке. Шрам ведет к пустой глазнице, маленькая правая ручка розовыми пальчиками придерживает веки. Под веками пустая бездонная дыра, и я ужасаюсь. Кто с ней такое сотворил? Понятно, что она не хотела поворачиваться к художнице лицом. Но почему же повернулась для картины на обороте? Я приказываю себе не застревать на отсутствующем глазе и делаю шаг назад, чтобы рассмотреть остальное. Я снова вешаю картину, уже другой стороной, и отступаю еще немного. Очень знакомое лицо. Составленное из частей, которые я видел тысячи раз. У нее глаза и губы Акиры. Уши так же плотно прилегают к голове. Волосы не черные, как у матери, а темные, как у того ныряльщика, и кожа чуточку темнее, и нос скорее плоский, чем остренький, – это тоже от отца.
И тут я вижу еще кое-что, не замеченное на лицевой стороне.
В левой руке девочка держит зеленую птицу. Головка свисает так, что ясно – шея сломана. Птичка мертва.
Я отвожу глаза и перевожу дыхание. Сомнений не осталось, это дочь Акиры Кимуры. Неважно, это ее звали Аскалон или ту, что в гробнице. Она – выжившая из пары двойняшек. И наверняка еще жива. Я снова обращаюсь к картине, поискать зеленое и красное, но спохватываюсь. Нет, эти цвета никогда больше меня не обманут. Обойдусь без них. Снова смотрю на девочку, до странного знакомую. Не из-за материнских черт и не потому, что я узнаю в ее лице отца, хоть и видел его всего раз. Я видел ее саму. Но ведь это ребенок, а мне по работе редко приходится иметь дело с детьми. И своих детей в этом возрасте я не застал – может, Аскалон станет первой.
Я приказываю ИЭ ярче подсветить картину, но и тогда ничто не шевелится в памяти. Я приказываю спроецировать на стену увеличенное лицо девочки. Очень трудно не зацикливаться на пустой глазнице, но я стараюсь. По-прежнему ничего. Определенно, я с ней незнаком. Скорее, ее лицо где-то мелькнуло. Может, в толпе. Прошла по причалу, держа отца за руку? На акимовском Вечере печеных креветок? Девочка вместе с родными смотрит, как креветки лезут друг на друга, спасаясь от кипящего сока. Разве я мог забыть такое приметное, такое грустное лицо? Я, не сводя глаз с картины, медленно ухожу в воспоминания. Прокручиваю голопрограмму пережитого, листаю ее из настоящего в прошлое. И внимательно смотрю.
То, что я искал, оказывается не так уж далеко.
Я приказываю ИЭ подкрасить лицо девочки синим.
Когда я в последний раз по-настоящему смотрел на подростков? Сколько лет видел в них лишь бессмысленную форму жизни, лишенную прошлого и почтения к нему? Как те краснокожие, околачивающиеся на плавучем пузыре, перемежая скуку насмешливым равнодушием. Десятилетиями они меня абсолютно не интересовали. Бога ради, я уже старик. И никогда особенно не любил детей.
А может, не только в этом дело. Может, я считал их не стоящими взгляда потому, что они не пережили конца света. Я их презирал, потому что их не было, когда мы научились ценить жизнь. Потому и записал их в группу не стоящих внимания. А может, сам не подозревая того, при взгляде на них я вспоминал погибшего сына.
Я смотрю на раскрашенное в синий цвет лицо девочки. Приказываю ИЭ сделать краску темнее. А волосы розовыми. Сняв картину со стены, большим пальцем прикрываю шрам и пустую глазницу.
Это он. Тот парень, что встретился мне в лифте в день, когда я нашел тело Акиры. У него розовые волосы прикрывали правую половину лица. Он вышел из лифта, когда я входил, чтобы спуститься на 177 атмосфер. У него и хвост был, как у младенца из гробницы. Об этом я не подумал.
Я видел его в доступных мне красках. Почему не увидел зеленого? Потому что не искал. Слишком занят был отражением старика, не оправдавшего надежд семьи. Слишком занят собой.
Я припоминаю тот день – дурное настроение, усталость – не потому, что день выдался неудачным, а потому, что неудачной была вся жизнь. Я готов был взяться за работу, не потому, что хотелось, а потому что она была нужна. Я ждал шпилек от жены, которую раздражала моя близость с женщиной, с которой я собирался встретиться, и, может быть, оттого еще сильнее злился на Сабрину. Меня тянуло спуститься на 177 атмосфер, чтобы лопнуть там от раздувавшего меня внутреннего давления.
Я не обратил внимания на подростка – как она и ожидала. Превосходная маска для женщины, только что убившей свою мать. И еще я инстинктивно отвлекся на ту женщину – усталую квартирантку с неисправной юбкой. Неужели и это было подстроено?
Свет гаснет, сохранив только замершую на стене проекцию. Я собираюсь обернуться, но ладони прилипли к холсту. Хочется вырвать их из хватки прочного клея, но только влипаю другими частями тела. Я напрягаюсь до дрожи в мышцах. Чувствую, как готова порваться кожа. Вот она какая, фобия. Когда не можешь шевельнуться.
Пока я рвусь на волю, мой ИЭ засыпает, и вот я уже стою, навалившись на картину, пристав к ней грудью и правой стороной лица. Я дергаюсь, но впустую. Ни один мускул не желает шевелиться, кроме сердца, а уж оно колотится так, что не дает вздохнуть. Боль из спины расползается вверх по шее. Дрожь захватывает челюсти и зубы, даже искусственные. Если бы мог шевельнуться, я бы их все повырывал.
И тогда прямо за мной раздается женский голос.