Страница 52 из 83
Наверху лифт останавливается. Переведя дыхание, я набираю знакомый не первое десятилетие код. Код, доверенный мне Джерри. Смешно – сегодня я в первый раз нагрянул к ней без спроса. Сколько мы дружили, а я всегда вежливо предупреждал заранее. Хотел бы я сейчас так сделать. Не стану корить ее отца, если он требует моей головы. Я, когда найду того, кто это сделал, тоже потребую.
Лифт открывается, и я вхожу. На вид все точно так, как я оставил. Инструкция! Расследуя убийство Больших Денег, не вороши их дерьма даже в поисках убийцы. И поскорей закрывай дело, пока Деньги не обложили тебя дорогущими юристами с адвокатами, которые будут дышать в затылок, пока не завалишь расследование.
Знаю, есть еще причина, почему ничто здесь не тронуто. С точки зрения шефа, дело было уже раскрыто. Джерри Колдуэлл убил я. К черту! Положив револьвер на барную стойку, я наливаю выпить. Все равно все здесь в моих отпечатках. Сделав первый глоток, я осматриваюсь. Все такое же, черное с розовым золотом – старинный интерьер. Любопытно: после операции хочется наслаждаться красками – даже теми, что я и раньше видел. Теми, что всегда были перед носом. Когда я перестал замечать мир вокруг себя? Если хочу раскрыть это дело, придется переучиваться. Я осматриваю пол. Мерцающий океан розоватого золота – будто по воде ступаешь.
После второго глотка я перевожу взгляд на скульптуру Джерри. Аскалон. Я запомнил, как Акира отсылала Аскалон в пространство. Упакованный, он выглядел совсем непримечательно. Просто огромный грузовой контейнер со смешными ушками антенн. Увидев луч в сборе, люди сильно пугались. Им представлялось, будто Акира вздумала переслать мебель на Камень-убийцу. Даже я посмеялся, а про себя подумал: «Господи, все пропало!»
Но она мне объяснила. Космический луч невозможно послать с земной поверхности – атмосфера его сильно ослабит. Аскалону предстояло шесть месяцев полета мимо Марса, к Сатурну, где эта металлическая глыба развернется в оружие, которое прицельно хлестнет по Сэссё-сэки энергией звездного взрыва. Камню-убийце, говорила она, нет спасения. Ее слушали, но на здоровенную коробку поглядывали скептически – на вид ей было через лужу не перелететь, не то что к Сатурну. «А если не долетит?» – спрашивали одни. «А если промажет? – сомневались другие. – Если выстрелит слишком близко к нам и погубит всю Солнечную систему? Не испытать ли сначала?» Честно говоря, мне самому не раз приходили такие мысли. В Акире мало кто сомневался до времени, когда она показала то, что циники уже прозвали «жестянкой с паштетом» и «Мистическим летающим завтраком туриста».
Акира потеряла терпение и отказалась появляться на публике. Тогда люди заподозрили, что она признала неудачу и прячется от стыда. Другие решили, что упакованный луч потому так похож на ящик, что Акира задумала спасать саму себя и заготовила отдельную квартиру в дальнем космосе. Президент всеми силами внушал уверенность, но ему уже никто не верил. Этот неприметный человечек числился лишь последним в длинном ряду актеров и инфлюэнсеров, добившихся достаточной для избрания известности и всегда готовых сказать то, что от них хотят услышать. В президенты стоило бы выдвигать таких, как Акира или Джерри, но тот шнырь был выдвиженцем корпораций. Так что президент чуть не нарвался на импичмент.
Тогда я понял, что вовремя позатыкал несколько ртов. Если бы несогласные остались на местах к тому времени, как публике предъявили этот ящик, весь проект Аскалон разнесли бы руками миллиардов, не способных отличить удар большого метеорита от малого. Не ведающих о шарообразности Земли и готовых считать ее центром вселенной. В жизни не видевших телескопа. Да их и не приходилось особо винить. Черт побери, я сам засомневался, увидев эту коробку.
Но теперь ту Акиру забыли напрочь. Запомнили ее такой, какой она осталась в шедевре Джерри. Святая, сияющим копьем сразившая огненного дракона. Рассекающая небеса. Даже те, кто по возрасту могли бы помнить, отрицают, что сомневались. Уверяют, что поддерживали тех благоразумных, кто, увлекаясь астрофизикой, подтверждал, что Аскалон сработает. Иные рассказывают, как переубеждали соседей-маловеров. А я помню бунты. Солдат, разгонявших толпы на улицах городов. Возрождение всевозможных церквей. Массовые самоубийства. Я помню, как наблюдал все это вместе с Акирой. С Джерри они к тому времени рассорились. У телескопа остались только я и Акира, и еще батальон солдат вокруг. У нее ни на минуту не сдали нервы.
Я подхожу к скульптуре Джерри, наклоняюсь и отключаю ее. Потом отступаю на шаг и оглядываюсь. Только теперь замечаю, как отвлекала взгляд эта скульптура. Да и как иначе, ведь она изображала тех самых кумиров, что приковывают все взгляды.
Теперь, когда голограмма погасла, я ищу другие произведения искусства. Одни мне запомнились, другие нет. Вот это, почти наверняка, оригинал Моне. Розовые и лиловые водяные лилии под мостом. Но я смотрю на траву на заднем плане и вижу ее как в первый раз. Другая картина – оплывающие часы Дали – всегда казалась мне слишком навязчивой символикой. Но теперь вижу, что часы красные, и картина смотрится интереснее. Напоминаю себе, что хватит уже высматривать только зеленое и красное. Это непросто. Я заставляю себя заметить и розовые, и лиловые лилии, и черных муравьев на оранжевых часах, и чудовище, как будто задремавшее посреди полотна. Заметить-то я замечаю, но все это мне не интересно. Мне хочется увидеть то, что я всегда замечал первым. Увиденное во сне. Девочку в красном свитере.
Каждый, каждый раз я, глядя на эту картину, высматривал на ней зелень, сам не зная почему. Но глядя на нее теперь, без лишней одержимости, я просто восхищаюсь богатством красок. Гигантские, бурые, кривые ветви создают впечатление, будто передо мной не одно дерево, а сплавленные воедино сто стволов. Дети в вылинявших, грязных одежках. Я, отвлекаясь на их храбрые лица, только теперь заметил, что взобравшиеся на деревья ребятишки по дороге перепачкались. Я смотрю на детей, улыбающихся на фоне перекрученного ствола, и вижу их светящуюся кожу – как будто художница польстила их тщеславию не только наигранными улыбками. Я вижу, что девочка в белом, та, что в сторонке, не знает, к какой компании пристать. Ей ужасно хочется быть вместе, но никак не решится с кем.
А вот девочка в красном свитере. Я по-прежнему не вижу лица, но свитер так бьет в глаза, что удивительно, как это краска кровью не просочилась сквозь холст. Почему она? Почему все она и она? Может, потому, что ее лица не видно.