Страница 39 из 83
Я рассматриваю камень. Действительно, красив, хоть я и не вижу настоящего цвета. Из тех фамильных драгоценностей, что оставляют детям. Я вспоминаю новорожденную в гробнице – уже ясно, что она убита Акирой. Хотел бы я знать, как? Собственное дитя? Я понимаю, зачем она привела меня к той конторе по дайвингу. Но почему только сейчас призналась?
Аскалон – не только спаситель.
Аскалон – моя дочь,
та, которая мною предана.
Отыщи ее и скажи от меня: извини.
Песня крутится у меня в голове. Я убираю камень в мешочек и возвращаю Сабрине. Наша игра закончена. Гейм, сет – матч. Победа за ней.
– Он твой, – говорю я. – Твой и Аскалон. Извини, Сабрина, мне действительно жаль. Ты можешь меня тут сгноить, но доступа к своему ИЭ я не дам.
Сабрина встает. Всего несколько дней, а я успел забыть, какая она высокая. Атлетка. Таких женщин берут за модель для игр-боевок. Забавно – почти все мои знакомые в повторных браках держались одного типа. А моя жена так же непохожа на прошлых, как те друг на друга. Стюардесса космического антиграва. Дотошная в своем тщеславии женщина, сделавшая свою красоту и профессией, и сутью жизни, обреченная на проигрыш, вопреки самым дорогим омолаживающим средствам. Должно быть, она сейчас очень несчастна, ведь ее влияние в голоиндустрии поблекло вместе с красотой. Пылкая сорвиголова, на чьи суждения я полагался целиком и полностью, даже когда речь шла о нашем сыне. Знать бы, я и для Джона был плохим отцом? Далеким, нетерпеливым…
А теперь Сабрина, идеально рассчитывающая каждый ход. Во времена импульс-тенниса она принимала самые трудные подачи. И безошибочно посылала высокооктановые мячи, бесила противников, выводила из равновесия…
– Все, что ты натворил раньше, наверняка простят, – говорит Сабрина. – Ты был уполномочен приказом президента, имел полную свободу действий. И я знаю, что не ты убил Джерри. И шефа с капралом.
– Спасибо, – говорю я.
Мгновение Сабрина колеблется. Потом, прикрыв глаза, прячет мешочек в свою сумочку.
– Позволишь обратить его в деньги? Присмотр за ребенком недешево обходится, и еще взрыв разбил дверь и крышу.
Я киваю.
– Он твой, делай с ним что хочешь.
– Кстати, за тебя назначили залог, – говорит она.
– Могу себе представить.
– Вот и представь, а потом умножь на два.
– Позаботься, чтобы Аким не вздумал меня вытаскивать, – говорю я. – И вообще никто из друзей. Я не в том положении, чтобы о чем-то просить, но сочти это последним желанием.
Она, кивнув, выходит из допросной. Хорошо. Ей здесь больше нечего делать. Грязная работа для грязной игры. Может, этот камень и не выведет Сабрину с Аскалон в Большие Деньги, но чертовски близко к тому. А мне век бы его не видеть. Он напоминает о том, что я сделал. Я теперь понимаю, что шеф был прав, может быть, единственный раз за свою безвременно оборвавшуюся жизнь, – я стараюсь не думать, скольких лет жизни благополучного бюрократа он лишился. Он верно сказал: только Акира все эти годы меня прикрывала, делала неприкасаемым. Никакой приказ президента не поможет, получи они доступ к моему ИЭ: меня притянут и за инструктора, и за остальных. Завещание Акиры оспорят. Хуже того, под ударом окажутся Сабрина с Аскалон. Кто бы ни устранил шефа, он не хотел, чтобы в этом деле копались, и не думал, что я выдам убитую женщину. Он, вероятно, рассчитывал запереть меня на этой рвотной посудине до конца моих дней.
Я представляю скорбящих всего мира – как они спешат к берегу, чтобы запустить поминальные фонарики. Хлюпают волны, подсвеченные их коллективной скорбью. Я среди них, тоже с фонариком. Оглянувшись, вижу за спиной детишек, строящих песчаный замок. Вижу свою Аскалон, играющую с другой малышкой, только ту не могу разглядеть.
Двое детей.
Я бы вскочил на ноги, только наручники не пускают. Я уже не чувствую обеих рук. Входит здоровенный охранник, отстегивает меня от стола, ставит на ноги и сковывает руки за спиной.
– Переводим в камеру, – говорит он.
Но я, пока он ведет меня по изогнутому дугой коридору, думаю о другом.
…дочь,
та, что мной предана.
«Та» – значит, была и другая.
Я вспоминаю голос, звучавший, когда я уходил от Джерри. И потом, в бумажном домике в пещере. И еще, перед самым взрывом мяча.
«Она меня убила. Но я еще здесь».
Я замираю на месте. Охранник меня подталкивает.
– Вот только этого не надо, а? – говорит он.
Младенец, чьи останки я нашел в гробнице Акиры, – это не ему я должен был сказать, как ей жаль. Я должен отыскать ту, чьи каракули видел на стене японского домика. Ту, что играла со старыми игрушками. Ей сейчас должно быть около шестидесяти – той дочери, которую Акира сумела скрыть от всего мира. И разумеется, это ее смех, а не Акиры я слышал из спальни.
Два гроба. Один – с косточками младенца, другой на взрослого человека, пустой. Акира приготовила его не для себя. Она хотела, чтобы я разыскал вторую дочь, Аскалон Ли, и похоронил ее рядом с сестрой. Только зачем?
– Шевелись! – Охранник толкает меня в спину.
Я плетусь дальше. Сняв наручники, он пропускает меня в камеру.
– Ты правда ее знал? – спрашивает он.
Я только теперь по-настоящему его вижу. Молодой, лет тридцати, на вид семейный – наверное, и жена, и ребенок. Впереди у него много лет. Только вот… каких лет? Мы теперь живем дольше. Стареем немножко проще. Но на что мы тратим приобретенное время? Я, женившись в четвертый раз, повторял игру, сыгранную в тридцать и сорок. Джерри без конца трудилась над своим шедевром. Акира, пристрастившаяся к гибернации, чтобы работать круглые сутки, после лезла в капсулу, чтобы сохранить себя, какой была, когда спасала мир – не зная, что ей делать со спасенным. И никто из нас не был умнее. Совсем как мой старый сосед Фрэнк, впустую рыбачащий с причала плавучего дома.
– Да, знал, – говорю я.
– Какая она была?
Мне вспоминается Джерри.
– Она была стервой.
Он потрясен. Замирает в дверях камеры, не находя ответа, потом уходит по изогнутому коридору. Может, он до конца смены, а то и до конца службы так и будет уходить по спирали все глубже в океан.
Она говорила о второй дочери.
Акира Кимура родила двоих. Близнецы. Сейчас они видятся мне черно-белыми.