Полночь в Морском городе

14

Я прихожу в себя скованным, на каталке, и первым делом осознаю: наручники! Стало быть, есть и руки. Я осматриваю себя – на месте ли остальное, и с трудом верю, что все цело. Я заглядываю в окно амфиба. Опомнившись, сразу понимаю, куда летим. Я там триста раз бывал. Неприятное место километрах в тридцати от побережья. Похоже на гигантскую крышку, держащуюся на плаву на гидронапорной системе примерно моего возраста. Официально она именуется Северотихоокеанским коррекционным комплексом, но по медленному вращению и непрерывному бурлению воды получила имя Блевотного острова. Кроме пяти или десяти процентов невосприимчивых к морской болезни, остальные в той или иной мере ею страдают. Заключенные заключают пари, кто из новичков сблюет первым. Кормят там неплохо, так что даже на кормежку не сослаться.

Я поворачиваюсь к стерегущему меня копу. Незнакомый – должно быть из федералов.

– Моя жена с дочерью целы?

Он будто не слышит. У меня лицо мокрое.

– Вы, поганцы, разве не обязаны первым делом доставить меня к врачу?

Нет ответа. Я, высунув язык, провожу им вокруг рта – проверить, что за жидкость. Железистый привкус. Кровь.

Охранник хмурится.

– Не делайте так.

– У меня кровь? – спрашиваю я.

Он качает головой.

– Вы слизнули останки капитана Кашоги и капрала Барнса.

Я отплевываюсь.

– А я живой. Почему?

Охранник косится на меня.

– Наверняка и начальство об этом гадает.

– Где мои жена и ребенок? – снова спрашиваю я. Он опять не слышит. Я проваливаюсь в беспамятство.

Когда мы приземляемся на верхний уровень, меня, растормошив, стаскивают с каталки и, не снимая наручников, препровождают в допросную. Охранник с амфиба, поднявшись на ноги, оказался человеком-горой, вскормленной на суперпротеиновых добавках. Он не из федералов. Из коррекционной системы. Он от меня не отходит. Я оглядываю почти пустую комнату – здесь неуютно, особенно когда у меня по всему лицу размазаны чужие кровь и плоть. Со мной, стариком, работают в стиле старой школы. Толкают на стул, наручники прикрепляют к столу.

Входит начальник полиции, садится напротив. На нем помятый парадный мундир, наверное, весь день в нем проходил. Заметив, что я разглядываю его китель, он движением руки разглаживает морщинки. Я с ним много лет не общался, но у него все те же стеклянные глаза политического животного, загнанного в клетку законов и инструкций.

– Или я оставляю тебя прозябать здесь до конца дней, – говорит начальник. В руках у него мой отключенный ИЭ. – Или ты даешь согласие на просмотр своего ИЭ. Удивлен, что ты его отключил. Твое право и все такое. Если ты невиновен, запись это подтвердит.

– Не хотите сказать, где мои жена и ребенок? – спрашиваю я.

– Прежде дай согласие, – говорит начальник. – На просмотр данных с ИЭ, только за последние два дня.

– А как насчет медпомощи?

Я сам себе удивляюсь. Чувствую себя нормально. Я бы сказал, превосходно.

– Тут замешана Акира Кимура, – отвечает начальник. – Даже если сейчас откажешься, мы добьемся разрешения.

Я его прекрасно понимаю.

– Ладно, дайте мне поговорить с федералами, – говорю я. Начальник со вздохом встает.

– Мы сегодня лишились двух хороших работников. Эксперты сказали, взрыв был направлен конусом.

– Это не я, – говорю я. – Шефа я всегда недолюбливал, а парнишку чертовски жаль, но это не моя работа. И Джерри я не убивал. Она была мне другом. Из лучших друзей. Ну, так где мои жена и ребенок?

Начальник выходит из комнаты.

Входит Сабрина. Рукава у нее закатаны, предплечья еще помнят годы с ракеткой, дающей подачи со скоростью 200 миль в час. И бицепсы у нее в порядке – сколько она носила на руках Аскалон. Глаза блестят зарницами. Она выглядит сильной, и я так рад ее видеть, что готов заплакать. Хочу встать, обнять ее, но наручники не пускают.

– Как Аскалон? – спрашиваю я.

– Все с ней хорошо. С чего ты взял, что с ней могло что-то случиться?

Мое недавнее облегчение смерзается в обычную неприязнь.

– С того, что узнал о Джерри. Возвращаюсь домой – дома пусто. Я волновался.

– То есть ты имеешь отношение к смерти Джерри?

Не сразу, но я все же соображаю, что Сабрина на работе. Начальник вывал ее из резерва и натравил на меня. А хуже всего, что она согласилась.

– Как же ты меня ненавидишь, – говорю я. – Первым делом, вернувшись на службу, норовишь засадить меня за решетку.

– Мы себе дела не выбираем, – говорит она. – Сам знаешь.

Я киваю, всматриваясь в нее. Выглядит на все сто. Слаксы, серый жилет в обтяжку. Как и мундир начальника, все из умной ткани с подгонкой по фигуре. Костюм «госпожи» от корпорации, нарочито угрожающий. Я стараюсь скрыть, что чуточку завелся. И гадаю, это со мной что-то не так или всем мужчинам женщина кажется привлекательнее, когда не привязана к ребенку. Я понимаю, что это неправильно. Каждый, когда ему надо оправдать человеческую мерзость, хватается за эволюцию. «Мы так устроены. Потому и не вымерли до сих пор, что мы такие». Люди говорят, мы все ближе к совершенству. Мне это всегда казалось враньем.

Сабрина садится напротив меня.

– Где Аскалон? – спрашиваю я.

– Не твое дело, но с няней.

Я смотрю на ее руки. Она даже маникюр сделала. Может, я занимаюсь руками, чтобы не гадать, правду ли она сейчас сказала.

– Акиру хоронят завтра, – говорит Сабрина. И смотрит на часы. – Строго говоря, уже сегодня. Сюда дадут прямой эфир.

– Быстро они. Всего два дня, как она умерла.

Сабрина пожимает плечами и сворачивает на другое.

– Как я понимаю, морской болезнью ты не страдаешь.

Она моя жена, сама знает, что не страдаю. Отец любил океан. Всегда ворчал, что мы столько времени тратим на всякое в световых годах от нас, а того, что вокруг, не замечаем. Того, чем живем. Я в детстве полжизни провел с ним в воде. Погружался на глубины, какие другим ребятам и не снились. Если и была у меня морская болезнь, к семи годам ее смыло.

– Причина смерти? Джерри, – поясняю я.

– Начальник полиции считает, что бешенство одного старика.