Страница 35 из 83
– Что?
Шеф выводит через ИЭ трехмерную картинку – прямо над спинкой кроватки. Запись с ИЭ Джерри. Я вхожу в спальню Джерри и приближаюсь к ней. В руке у меня нож. И вид злобный – такой злобный. Я сам себя не узнаю. Я хватаю Джерри за глотку. Разумеется, на видео не записались зеленые струйки от моих пальцев и ее шеи. Просто видно, как рука убийцы выжимает жизнь из тела старой подруги. Джерри влепляет мне пару пощечин, и видео обрывается.
– Она убита? – спрашиваю я.
– Ты и убил, старик, – говорит шеф.
Почему-то вспоминается давний рассказ Акиры. Мол, существует два вида солнечного света, и почти все живое на земле поглощает один вид, чтобы залечить повреждения, причиненные вторым. Человек в какой-то момент утратил эту способность. Может, потому, что большую часть жизни проводил в темноте. Дерьмо. Я должен был предвидеть убийство Джерри. Я же видел зеленое. Там все было зеленым, кроме меня. Я запутался в сетях Акиры и даже не задержался, чтобы защитить старую подругу.
– Ничего не хочешь сказать? – спрашивает шеф.
Я пытаюсь собраться с мыслями.
– Продолжения у вас нет, – говорю я, – не то вы бы знали, что я ее не убивал.
– И того хватает, – вставляет капрал.
Черт побери адвокатские рефлексы. Как только Джерри сообразила, что разговор предстоит непубличный, отключила запись ИЭ. Она не сомневалась, что я не причиню ей вреда. Вот какая она была надежная. Вот каким она была другом. А я дал ее убить. Меня охватывает тревога за Сабрину с Аскалон.
– Где моя жена и дочь? – спрашиваю я.
Шеф, не отвечая, дергает себя за бороду и шепчет на ухо капралу какой-то приказ. Я думаю про Кэти с Джоном. Я вне себя.
– Отвечайте – где!
– Ты не заслуживаешь ответа, – шипит на меня шеф.
– Да что с вами такое, черт побери? – не понимаю я.
– Помнишь, как тебе поручили охрану Акиры Кимуры? Сколько народу ты тогда арестовал?
– Не понимаю, о чем речь.
– Среди арестованных была моя мать, сраный мудак. А твоей защитницы нет в живых. – Он хватает меня за плечо и шипит в самое ухо: – На тебя открыт сезон охоты, старик.
Мне следовало сообразить, что Акира все эти годы прикрывала мне спину. Наверное, немало народу запомнили, чем я тогда занимался, и выстраивались в очередь в ожидании, когда она умрет и подставит меня под выстрел. Но сейчас они меня не волнуют.
– Где, черт возьми, мои жена и ребенок? – ору я. Запястья покрываются синяками и царапинами, потому что я рву наручники. Только причиняю себе лишнюю боль.
– Рассказывай, что там было.
Я оставляю наручники в покое.
– Хорошо, расскажу, – говорю я шефу.
– Что?
– Подойдите поближе.
Он чуть не упирается в меня носом. Я чую мускусный запах шампуня, которым он моет свою дурацкую бороденку. Я тщательно прицеливаюсь, потому что от усталости у меня все двоится. Я бью его лбом по лицу.
Девяносто пять децибел рвут мне уши, так что я почти не слышу вопля шефа. Я уже стою на коленях, и сквозь боль пробивается надежда. Надежда, что Сабрина и Аскалон целы. Что я больше никогда не увижу ни зеленого, ни красного. От боли зрение у меня проясняется, и последнее, что я вижу, когда меня выволакивают за дверь, – это рисунок Аскалон в рамочке. Жаль, меня не было, когда она рисовала. Я ею горжусь – только родители умеют гордиться такими пустяками.
Может, и Акира была такой же? Зачем она хранила рисунки, которых – если кости не лгут – не может быть?
Капрал затаскивает меня в лифт, и мы поднимаемся в гостиную. Перед входной дверью останавливаемся – она отказывается раздвигаться. Шеф, как ребенок, раз за разом топает левой ногой по ведущим к двери трем ступенькам. Впустую. Наконец он поворачивается ко мне.
– Кончай гадить, открой.
Я его почти не слышу. Уголком глаза я вижу уходящий вниз лифт.
– Должна нормально открываться, – говорю я. Шеф утирает кровь из-под носа и снова топает перед дверью.
– Открыть!
Снова поднимается лифт. Должно быть, на автомате, как доски помоста. Дверь отъезжает. Из лифта в комнату выкатывается управляемый мячик Аскалон. Он останавливается у наших ног. Мне приходит в голову, что Аскалон спит у Сабрины. Я не догадался проверить. Я разглядываю мяч. Потратил на него целое состояние, и игрушка на целую неделю целиком захватила дочку. И зачем я всю жизнь зарился на дорогие вещи? Влезал в долги ради никому не нужного барахла. Ради этой дурацкой, гнутой, гиперэргономичной мебели. И кому, скажите на милость, нужен диван, умеющий раскладываться в палатку? Вечно я гнался за последними новинками. В этом я всегда был истинным американцем.
Шеф подбирает мяч. И смотрит на меня. Звон в ушах. Я отвечаю на его взгляд. Наручники с рук и полицейский дрон падают на пол.
– Какого?.. – начинает шеф.
Мяч у него в руках надувается. Ярко-розовый шар с шипением превращается в прозрачную плоть. Мы с шефом и капралом прикипели к нему глазами, а он все растет, растет. На красном шаре проступают слова. Неужели их вижу один я?
«Я еще здесь».
Это не Акира устроила. Я слышу из лифта смех. Он похож на смех Акиры, и это удивительно, ведь Акира никогда не смеялась. Я поворачиваюсь к лифту, но в нем никого не видно. Я снова смотрю на мяч. Под растягивающимися буквами что-то пульсирует. И пахнет зеленью.
– Сабрина! – вскрикиваю я. – Аскалон!
Шипение переходит в рев. Взрыв не поддается описанию. От жара сползает кожа со щек. От толчка во мне закоротило все цепи. Я не понимаю, жив или нет. Я сползаю по материковому шельфу в полуночную зону. Чувствую, как пятки зарываются в холодный донный песок. И гадаю, не то ли чувствовали когда-то Кэти с Джоном. Спрашиваю себя: может, они и сейчас ждут меня вместе? Я зарываюсь пятками в холодный соленый морской ил и ищу, за что ухватиться – хоть что-нибудь, чтобы остановить сползание в бездну, в пропасть. Я чувствую в себе жизнь. Столько жизни, что понимаю – не умер, хоть и без сознания. Наверное, по-настоящему живым чувствуешь себя только тогда, когда сражаешься за то, чтобы таким остаться.