Страница 24 из 83
– Акира рассказывала, что такие старые дома вырезали с точно пригнанными пазами и собирали как пазлы, – говорю я. – В те времена они строились без гвоздей.
Аким кивает. Он смотрит под ноги. На линию в песке.
– Прямо не знаю, – говорит он. – Ты не заметил где-нибудь на крыше лазеров? Это ведь Акира Кимура!
Я качаю головой.
– Она хотела, чтобы я сюда добрался.
Линия тянется по желтовато-бурому песку – красная линия.
Теперь я вижу.
Мне вспоминаются наши разговоры. Разговоры о живописи. О музыке. О невидимом свете, о котором мы давно знаем, хотя не можем увидеть глазами. Один из первых наших разговоров. Матисс. «Музыка». На картине красные люди на зеленой траве. Я сказал, что не слишком люблю эту работу. Многие считают ее шедевром, а мне не нравится.
И тут до меня доходит. Я не говорил ей, что не различаю цветов, но она знала. Может быть, с первой нашей встречи. Но вот как она вычислила, когда мне видится красное и зеленое? Не понимаю, но теперь уверен, что она это выловила. Красная линия на песке. Она знала. И, хуже того, нашла способ это использовать. Эта женщина всю жизнь стремилась заглянуть вдаль. На световые годы. В прошлое. А если куда-то не могла, то создавала инструменты себе в помощь. Конечно, она разглядела и меня – простодушного парня с аберрацией восприятия прямо у нее перед носом. Но как она этого добилась? Неужели все, что я вижу и слышу, – всего лишь колебания определенной частоты? Или при восприятии определенных запахов, видов, звуков мой мозг испускает определенные химические соединения?
Я с ужасом думаю: «А если она меня подставила?» Тот аквалангист-инструктор. Татуировка. Камень. Но я же видел зелень на его руках!.. Я убираю эту мысль подальше, откладываю на потом. Прежде надо раскопать другое.
– Ты в порядке? – спрашивает Аким.
Я киваю. Перешагиваю красную линию. Аким шагает за мной.
За нашими спинами падают отключившиеся ИЭ.
Мы оборачиваемся. Толку от них теперь, как от стеклянных шариков. ИЭ Акима издает два гудка и вплавляется в песок. От него остались только черно-белые разводы.
– Пойду-ка я, пожалуй, обратно, – говорит Аким.
Я киваю.
– Сделай одолжение. Дай мне час-другой.
Аким соглашается и направляется обратно, на тот конец города-призрака. Я подхожу к раздвижной бумажной двери, открываю ее, вхожу и щелкаю выключателем.
В отличие от пентхауса на Вулкано-виста, здесь вся обстановка говорит, что дом жилой – прямо как моя плавучая квартирка. Подушки на диванчике продавлены, на них шерсть какого-то домашнего животного. На инкрустированном перламутром столике пачка старых книг. И детские игрушки, с какими играло мое поколение. Черепашка на колесиках. Поезд. Ракета. Цветные резиновые кубики с буквами, цифрами, зверюшками, с точками как на игральных костях. В рамочке на стене – детские каракули. Продолговатый мяч – таким играли в жестокой, давно забытой игре.
Я прохожу по коридору в комнатку, устеленную соломенными циновками. Она пуста – здесь только детское электрическое пианино. Такое мне, совсем маленькому, купили родители, тщетно надеявшиеся, что у ребенка откроется музыкальный дар. Всего пятнадцать белых клавиш. Я знаю, что делать. Похрустывая коленями и позвонками, сажусь на пол и тру глаза. Трогаю несколько клавиш. Странно, инструмент настроен. Тогда я начинаю наигрывать Песню Аскалон. Задом наперед, как она и была задумана. Я успел выучить ее наизусть.
Я проигрываю песню целиком. Несколько нот пропустил. Уж очень маленькая клавиатура. Я перевожу дыхание и, сосредоточившись, повторяю.
Ничего.
Я беру себя в руки. Делаю вдох, словно собираюсь спустить курок при выстреле на две мили. И снова играю. И вижу красные слова – снова и снова.
…та, которая мною предана.
Пол посреди комнаты со скрежетом раскрывается. Я стараюсь не смотреть туда. Просто играю. Между клавишами пробиваются и красные, и зеленые струйки. Не позволяю себе отвлекаться. Зеленые, красные завитки. Я стараюсь на них не смотреть. Уперся глазами в крошечные белые клавиши и сосредоточился. Я знаю, что песню нужно доиграть до конца, а еще впереди несколько трудных нот и переходов. Но боковым зрением я невольно вижу цветной пар. Он плывет к открывшейся посреди комнаты яме.
…Отыщи ее и скажи от меня: извини..
Конец песни. Я делаю вдох. Мне почти страшно подняться и заглянуть в дыру посреди пола. Я рассматриваю цвета. Дымок рассеивается. Я встаю и, положив ладонь на рукоять ножа, шагаю к квадратному отверстию.
В нем два гроба. Оба открыты. Один – на взрослого человека, пустой. В другом, не больше обувной коробки, лежит мячик и тонкие палочки.
Я сползаю в яму. Приседаю перед гробиком. Это не мяч и не палочки. Кости младенца. Малы даже для новорожденного, перекручены, деформированы. Одна косточка или хрящ подходит для хвоста.
Аскалон Ли.
Я снова слышу голос.
«Она меня убила».
И тут меня переполняет ярость. Я выбираюсь из ямы и шагаю к выходу. Хватит с меня: игра это или ловушка – все равно. Я уже не хочу знать никаких ответов. По дороге я давлю ногой игрушечную черепашку. Игрушечная ракета, отлетев от пинка, пробивает бумажную стену. Я разворачиваюсь и достаю нож. Смотрю, как накаляется лезвие, и наконец допускаю страшную мысль: что я давно на крючке. Это так просто: Акира умела заставить меня видеть зеленое и красное. Может, она и раньше мной играла. Я убивал тех, кого подсказывали мне цвета, и, если она умела ими манипулировать, я был для нее просто орудием убийства.
Как она сказала, в том давнем году? Она разрабатывала тогда маскирующие покрытия. Для нее это была детская игра. Но это значит, что она могла подложить что угодно – даже смерть и убийство – туда, где их не было.
Я вспоминаю то погружение. Инструктор. «Она не то, что ты думаешь», – сказал он. Джерри права. Акира Кимура меня использовала и продолжает использовать даже после смерти. Если то, что я вижу, преломленные призмой лучи, а призма у нее в руках – как знать, что она может с ней сделать. Я никогда не сомневался в этой своей способности, она столько раз подтверждалась, и мне в голову не приходило, что она может подвести. И Акира об этом знала.
Чтоб тебя, Акира Кимура!
Я швыряю нож в детский рисунок на стене. В яблочко. От стены за рисунком поднимается дымок.
Выходя, я уже чувствую жар за спиной. Такие дома легко загораются. Они искусно построены – легкие бумажные стены, стыки без гвоздей, кровля, на которой не задерживается вода. Но они построены из ветоши.
Аким здесь, смотрит на горящий дом, ждет меня.