Страница 23 из 83
10
Добравшись до дна, Аким зажигает еще пару биовспышек и разбрасывает их в обе стороны. Сразу становится видно, что мы не в яме, а в огромной пещере между стенами старых зданий. Рядом с нами начинается мощеная дорожка. Я стягиваю перчатки. Каждое здание здесь – реликвия старины. Одни в стиле тропических хижин-приманок для туристов двадцать первого века. Другие еще старше – архитектура древних японских селений. Мультикультурный город-призрак.
– Мощные у тебя вспышки, – говорю я.
Аким тоже стягивает перчатки.
– Я с такими работал на океанском дне, в полуночной зоне. Солнце так глубоко не добивает. Ясное дело, мощные. – Аким осматривается. – Но вот ничего подобного я еще не раскапывал.
Он прав. Это до странности похоже на раскопки. Только этот город не накрыло лавовым потоком полтора столетия назад. Все здесь выглядит не старым, все хорошо сохранилось. Это просто ностальгическая архитектура, вроде гидросамолетов для отдыхающих: с искусственно состаренной краской, но с ракетными двигателями.
– Что скажешь? – спрашиваю я. – Это ведь не просто селение, сохраненное накрывшей его когда-то лавой?
Аким качает головой, трет ладонью стену пещеры.
– Ни в коем случае. Все это вырыли совсем недавно. – Он окидывает взглядом здания. – И постройки свежие. Им всего несколько лет. Адски дорого обошлось, и сохранить такое в тайне почти невозможно. Кто?
– Кому же еще?
Аким кивает.
– Акира Кимура.
Акира по рождению японка. Бакалавра естественных наук получила в Токийском университете в одиннадцать лет. Через пару лет, став доктором астрофизики, перебралась сюда за степенью в астрономии и для участия в постройке мощнейшего в мире телескопа. Она мне как-то сказала, что, как и большинство переехавших на этот остров, поначалу терпеть его не могла. Островная лихорадка, так она выразилась. Тем более ее, четырнадцатилетнюю девчонку, отправили одну в совсем чужие места. Но скоро она поняла, что это не важно. Все равно она нечасто покидала дом.
Мы с Акимом двигаемся по мощеной дорожке. Слева от нас витрина со всякой мелочью вроде магнитиков-ананасов и ожерелий из искусственных цветов. Справа дзенский храм с садиком, где на песке выведены идеальные окружности. Там же стоит большой валун, и мне приходит в голову, что это Сэссё-сэки. Камень-убийца из японских мифов. Убивал всякого, кто к нему подойдет. В честь него Акира и назвала астероид. Четырнадцатилетняя девчонка, попавшая в чужие, новые места, вполне могла цепляться за фольклор крепче, чем иные из нас за семейную историю. Может, эти сказки утешали ее, как старые друзья. Она мало рассказывала о первых годах в Америке. А я познакомился с ней сильно позже. Мало кто любит говорить о трудных временах.
– Папа мне рассказывал, – говорит Аким. – Когда Акира приступила к строительству, чокнутые расисты подозревали, что она – спящий агент Японии, призванный отомстить за Вторую мировую. Думали, она создаст робота-Годзиллу, чтобы он растоптал всю Америку.
– Да, помнится, ходила шуточка, что Око Спасителя должно быть раскосым.
Аким качает головой.
– Ничего себе. Ну, мы с тех пор далеко ушли.
Я размышляю над его словами, пока мы обходим киоск по продаже подводных туров. Я только однажды видел такой, но узнаю сразу. Изображает крошечного пловца, спускающегося в разлом. Вспоминается гид-инструктор. Продубленный, худощавый, мускулистый глубоководный ныряльщик. Телосложение истинного разведчика неведомых глубин – как у моего отца, настоящего гидронавта. В витринах аппаратура аквалангистов старой школы: маски без жабр, ласты без мини-пропеллеров. Помню, как гид надел такие, и мы вместе пошли на глубину. Чую его неизбежную судьбу и вижу грациозное, экономное движение уходящих в темноту ластов. Я отбрасываю воспоминание. Я, как и Акира, предпочитаю не думать о трудных временах.
Я задумываюсь о значении тех времен – времен поражения Камня-убийцы – для меня и остальных. Мы и правда далеко ушли. Впервые в истории у нас нашелся общий враг. Все вместе его ненавидели, вместе сражались и молились о его поражении. Когда Аскалон спас мир, уровень насильственных преступлений обвалился чуть ли не до нуля. Я не первый десяток лет живу без оружия. И, признаться, много лет сходил с ума от скуки. Дел почти не было. Но со сменой поколений уровень понемногу пошел вверх. И я стал думать, что без ненависти мир не существует. Беспокоился, чем он заполнит ту прореху, что Аскалон оставил на месте ненависти. Пока что ничего не вышло на передний план. Старики вроде меня скажут, что мир до сих пор лучше, чем был до Аскалона, – в противовес поколениям стариков, с древней истории осуждавших новый мир. «Нынешняя молодежь! Аморальная, ленивая. Все летит к черту!» Еще кто-то из древних римлян сказал: «Будет потомство еще порочней». Сдается мне, все эти старики ошибались, потому что, будь они правы, мы бы погубили себя задолго до явления Сэссё-сэки, который чуть не сделал это за нас. Впрочем, еще есть время все испортить. Порча, как незаконченная скульптура Джерри, может быть, творится прямо сейчас в наших подводных глубоскребах и отапливаемых башнях-скважинах земной коры. А может, она просачивается в те кучки людей, что затерялись на материке в ожидании, пока Великий Отстойник перестанет сливать яд в зерновой пояс, и в калифорнийской Неваде вырастут новые небоскребы, а озера заполнятся плавучими пузырями.
Мы с Акимом обходим копию какого-то научного учреждения в стиле Восточного побережья. Вероятно, того, где Акира зарабатывала докторскую степень по астрофизике. Старомодный громкоговоритель, установленный на месте, потрескивает и разражается туземной музыкой на щипковых струнных. Это та самая музыка, звучавшая при посадке на шаттл в тот день, когда я вылетал на материк.
Аким поглядывает на купол над нашими головами.
– Забавно, – замечает он. – Как крышка на блюде.
– Что?
– Ну, знаешь, когда еду подают на серебряных тарелках.
– Ты и впрямь из Больших Денег.
– Да брось! – Аким дает мне шутливого тумака.
Я не упускаю из виду тот магазин для ныряльщиков. Пячусь задом, как моя малышка, и даже не замечаю того, пока Аким не окликает.
– Эй, – говорит он, – не отвлекайся. Здесь нырять негде.
Кивнув, я оборачиваюсь. Дорожка кончилась. Уперлась в скромный одноэтажный домик-пагоду с черепичной изогнутой крышей, раздвижными ширмами стен и бумажными дверями.