Страница 25 из 83
– Я нашел еще один вход, – говорит он. – Ты зачем поджег дом?
Я не отвечаю.
– К чему все это? – спрашивает он.
– Мне плевать.
– Зачем?
– Самолюбие, – говорю я.
– То есть?
– Она вообразила себя божеством.
Я останавливаюсь. Оглядываю все, что есть под куполом, и взмахиваю руками.
– Вот это все… знаешь, что это такое?
– Что? – спрашивает Аким.
– Это мавзолей Акиры. Ее гробница. – Я машу рукой на горящий за спиной дом. – Вся эта чертовщина – ее пирамида.
– Чего она от тебя хочет?
Я пулей вылетаю на мощеную дорожку. Мой ИЭ, восстав из мертвых, зависает надо мной. Аким не отстает.
– Хочет, чтобы я ее туда уложил, – говорю я, – а потом уничтожил улики.
– Какие улики?
– Так где твой выход?
Аким указывает на запад, и мы сворачиваем к наметившейся в темном углу пасти. Я подсвечиваю ее ИЭ. Пещера.
– Надо было искать настоящий вход, а не рыть землю, – говорит Аким.
Я его почти не слышу.
– А ты знаешь, что самка гигантского осьминога шесть месяцев морит себя голодом, охраняя яйца? – спрашиваю я.
– Вот это материнский инстинкт, – отвечает Аким.
Мы входим в пещеру.
– Не все матери им наделены.
– Я их не виню, – говорит Аким. – Мерзко звучит.
Я готов согласиться, но не дает какое-то первобытное чувство. И мне вспоминается, как мальчишкой я пытался развести костер.
– Эй, – окликает Аким, – пока мы не вышли, хочу тебе кое-что сказать.
– Что?
– Там наверху кое-кто из островитян требует, чтобы мы убрались.
Я выдавливаю улыбку.
– Требуют, конечно.
– Как тебя понимать?
– Она добилась для хиппи разрешения поселиться на суше – тогда все думали, что бескорыстно. И я только сейчас понял, что она с этого имела.
– Что же?
– Они там прикрывают вот это все. Может, даже защищают.
Аким кивает.
– Бесплатного сыра не бывает.
Сказано истинным представителем Больших Денег. Да они и правы. Не бывает, ни для кого. Черный камень под ногами отправляется вверх, а мне вспоминается услышанное давно, целую вечность назад. Насчет того, что, поднимая взгляд со дна ямы, ты думаешь, будто видишь бога, а на самом деле видишь отражение смеющегося внизу дьявола. Сейчас это кажется верным как никогда. Мне нет нужды больше ни видеть, ни слышать, ни зеленого, ни красного. Все это уже ничего не значит. То, что можно подделать, – не истинно. Лучше мне ослепнуть, чем снова увидеть эти цвета.
Мы с Акимом выходим из пещеры и видим добрых три дюжины островитян, сплошь в татуировках, черных, как базальт у нас под ногами. Дует шквалистый ветер, земля перед нами изрыгает лаву. Из трещин выбиваются голубые огоньки метана. Мимо катятся клубки перекати-поля, волочат нити светлого вулканического стекла. Один островитянин – высокий, голубоглазый и русоволосый, выдвигается вперед.
– Мы вас ждем, – говорит он. И озабоченно хмурится на выбивающийся из пещеры дым.
Аким уже вернул бур на мой амфиб. Он беспокойно поглядывает на островитян, будто принимает их за тех воинов, что когда-то убили капитана, сварили и съели большие пальцы его ног. А это просто свихнувшиеся на экологии пацифисты, жаждущие простой жизни. Им всего-то и надо – жить на подножном корму и дышать чистым воздухом. Я поворачиваюсь к Акиму:
– Пошли!
Он кивает. Мы движемся к моему амфибу. Рослый голубоглазый островитянин тащится за нами.
– А как же Аскалон? – вопрошает он.
Я не отвечаю. Вижу, что у амфиба нас поджидает еще полдюжины островитян. Аким, не обращая на них внимания, лезет внутрь. Я оборачиваюсь к тому, что пришел за нами от пещеры.
– Ты откуда?
Он оглядывается на своих, потом возвращается ко мне, склоняет голову.
– Из Карсона, это к юго-западу от Большого Отстойника. Но здесь бывал мой прапрадед.
– Господи Иисусе, – вздыхаю я, забираясь в амфиб. – Ну, поберегись.
– Но у нас есть вопросы! – говорит он.
– А у меня нет ответов.
Я закрываю кабину и взлетаю, поднимаясь над призраками, что еще раздирают трещины разбитой и покоренной земли. Звякает мой ИЭ. Сабрина. Умеет же она выдавить из моего ИЭ такой звук, что не ответить невозможно. Ах ты!.. Я открываю кабину и высылаю ИЭ на двадцать футов вперед. Потом вытаскиваю рельсотрон и целюсь.
– Эй, может, не надо палить из этой штуковины? – сомневается Аким.
– Видел когда-нибудь, как она стреляет? – спрашиваю я.
– Нет, – говорит Аким. – А правда, давай. Интересно будет поглядеть.
Секунду я размышляю. О том, как мальчишкой впервые увидел зеленое и красное – прожив много лет без этих красок. И понимаю, что, став взрослым, начав работать, видел их все чаще и чаще. Не потому ли они набрали силу, что мой мозг их искал? Ежесекундно, ежедневно я его подкармливал. Кормил самоуважение, чувство правоты. Раскармливал, как тех несчастных креветок в Пятничный вечер. Не хочу его больше кормить. Если бы можно было заморить голодом эту машину предсказаний, этот психодинамический синтез! Но я шарю глазами по сторонам. Напоследок всматриваюсь в воздух вокруг, сознавая, что «еще один, последний разок» – всегда ложь. Но этот, клянусь, будет последний. Еще кусочек кабана, прежде чем свариться заживо.
– Кто тебе выдал на него лицензию? – спрашивает Аким.
Я напрягаю зрение. Где же они?
– А ты как думаешь? – говорю я.
– Акира.
Вот они. Прозрачные зеленые струйки справа от моего ИЭ. Различимы только на фоне серой дымки. Они поднимаются от невидимого, крошечного шарика в скорлупе из тысячи зеркал.
– Во что целишься? – спрашивает Аким.
– В дешевый, бездарный фокус.
Я нажимаю на спусковой крючок. Плазменный заряд раскручивается в витках электромагнита и на сверхзвуке вылетает из ствола. Шарик дрона разбит вдребезги. Примерно то же самое ожидало Землю в те давние времена.
– Черт, как ты его высмотрел? – удивляется Аким – Совсем невидимый.
Я со вздохом откладываю ружье.
– Он был замаскирован. Замаскированный – не значит невидимый. Это значит – искаженный. Отраженный свет обманывает человеческий глаз.
– Шпионский дрон? – предполагает Аким.
– Нет. Полагаю, он был нагружен куском амбры.
– Амбры? Зачем?
Я окидываю взглядом небо. Крупный фрегат парит в пустоте, направляясь к воздушным потокам, на которых сможет месяцами держаться в воздухе. Он скрывается в облаках.
– Ни за чем, – говорю я.