Страница 18 из 83
Забрав у меня бокал, Джерри кивает на дверь гостевой спальни. От дверей я пробегаю взглядом по комнате: стены, мебель – все распечатано из переработанного пластика, из выловленных в океане отходов. Заплати подороже – полимер научат менять цвет. Джерри умеет им пользоваться, каждую неделю сменяет палитру. Иногда все вышвыривает и начинает заново. Выброшенное ею превратится в новое для кого-то другого. Мы попали в новый замкнутый круг. Или ходим по старому?
У дверей мы останавливаемся. Мы целую вечность не спали в одной комнате. Случилось разок-другой между моими женитьбами. Если есть в старости что хорошее, так это что желание идет на убыль и одиночество больше не пугает. Мы никогда об этом не говорим.
– Ты не видела, как она ушла, – говорю я.
– Об этом не сообщали, – кивает Джерри. – Должно быть, что-то жуткое.
Она не расспрашивает, да и я не хочу об этом говорить, так что я просто благодарю Джерри и уверяю, что ради нее я все устрою. Она отвечает: забудь об этом. Говорит, что не может меня понять— как это я так отошел от правил, бросил работу, оставил жену с ребенком на целую ночь и заявился сюда, чтобы копаться в деле, к которому меня все равно не допустят. Его и шефу в своих лапах не удержать. Отберут федералы. Международные инстанции – если уже не отобрали. Смерть Акиры Кимуры касается всего мира. И коллективными усилиями, собрав кучу мозгов, они расколют дело. Уж всяко быстрее, чем одинокий старик, не способный смотреть на вещи беспристрастно.
– Зачем тебе это? Не понимаю. Если осточертела работа и семейная жизнь, тогда ладно. Получи выплаты за досрочную отставку, поселись где-нибудь за границей, ешь, пей и таскайся по шлюхам, как принято у ненавистных тебе «тех, кто попроще». Если думаешь, что смысла нет, что жизнь прошла зря, так и поступай. Ведь, если ты так думаешь и продолжишь то, что начал, ты утащишь за собой еще двоих, а такого я не уважаю. Это для слабаков.
Для Джерри это целая речь. Я не все тонкости запомнил, но своего она добилась – прошло два часа, а я все еще не сплю.
Я кручу в голове слова Джерри, а мой ИЭ поигрывает запись рояля с Телескопа Акиры. Капли пота на мне, как пули – может, потому что я весь день не принимал положенных таблеток. Эта песня… словно внеземная музыка. Слишком быстрая. В ней есть мелодия, но мне ее не ухватить.
Джерри права. Надо собирать манатки. На острове, верно, уже кишат суперлегавые со всего мира. Я даю себе слово: еще одно и кончаю. Пока полиция всего мира будет проверять всех Аскалон Ли, обнюхивать все, чего хоть раз коснулась Акира, я завтра раскопаю одну-единственную могилу под обсидиановым надгробием с выбитой на нем катаканой – могилу на восточном краю острова. И если это ничего не даст, начну обтесывать могильный камень для своего четвертого брака и заберусь куда подальше – туда, где меня не будет терзать ни зеленое, ни красное.
Ворочаясь на кровати, пропитывая тончайшие шелковые простыни Джерри своим потом, я под повторяющуюся в голове песню Акиры думаю, как это трудно – то, что я задумал на завтра. Только я вру себе. Трудно было бы повернуться спиной к смерти Акиры. Залатать дыру женой и шефом, вернуться к нормальной жизни. А то, чем я сейчас занимаюсь, вплоть до этого подпитанного адреналином ночного планирования, – легко, выходит само собой. А значит, скорее всего, это неправильно. Вся жизнь, все, чем я занимался, давалось мне легко. И Акире, хоть это и звучит как бред, если вспомнить ее великие свершения, тоже. Не потому ли Джерри так ее ненавидит? Но ведь невозможно прожить жизнь, особенно выбирая простые пути, и никого не задеть.
Я в сотый раз повторяю, что надо принять таблетки. Я затыкаю музыку и нащупываю пузырек. Представляю, как маленькая Аскалон с улыбкой пятится задом наперед к своем горшочку. Это очаровательно. У нее это одна из главных радостей – по памяти найти дорогу к тому, что стоит за спиной и может сбить с ног. Я скучаю по дочке.
И тут я спохватываюсь.
Задом наперед!
Я отставляю пузырек с таблетками. Задом наперед. Как я там сказал шефу? Чтобы определить, куда летит Сэссё-сэки, Акире надо было узнать, где он был раньше. Я снова вызываю песню и приказываю ИЭ прокрутить ее от конца к началу – только замедленно.
Теперь я слышу. Эти ноты мне понятны. Красные нити трепещут над головой, переплавляясь в буквы. Стихи красного цвета.
Аскалон – не только спаситель.
Аскалон – моя дочь,
та, которая мною предана.
Отыщи ее и скажи от меня: извини.
Я сражен. Все теперь так ясно – никогда еще я не видел красного настолько ярким. Надо мной пляшет кружево слов и нот. Было бы пианино, я мог бы сыграть. Ноты уже впечатались в кости. Мне хочется влиться в них. Но я сопротивляюсь шевельнувшемуся чувству и пытаюсь сосредоточиться на смысле слов. Он очень прост.
У Акиры была дочь. Я о ней не знаю. Никто в мире не знает.
Нет, ерунда. Чистый бред параноика. Но зеленое и красное никогда еще меня не обманывали. Может быть, я зрительно воспринимаю гормональный запах вины? Или предсмертная борьба включает в теле химию, которую я чую как зеленое? Я не должен был видеть этих цветов, но как бы там ни было, они не лгут.
И я начинаю рассуждать. Она должна была родить в колледже, в те годы, про которые никто ничего не знает, – наверное, вместо аборта она отдала девочку на удочерение. И, наверное, став самым могущественным человеком на свете, раскопала документы об этом ребенке. Наверняка та девочка не знает, что она дочь Акиры Кимуры. А может, и знает. Может, чувство вины заставило Акиру ей рассказать. Это дитя – она уже не дитя – могла убить Акиру из мести. За то, что ее лишили наследственных прав на славу, богатство и имя спасительницы. Какой уровень ярости нужен, чтобы разрезать человека на куски, да еще вот так, методично, с лазерной точностью, презрев законы биологии и здравого смысла? Будь я этим ребенком, захотелось бы мне тоже порезать Акиру на куски? Ее считали бессердечной, и кто знает, на что способна в гневе дочь, несущая половину ее генов. Впустила бы Акира ее в свой дом на океанском дне? Может быть, Аскалон Ли – ее настоящее имя.