Страница 19 из 83
А может быть, девочка ни в чем не виновата и нуждается в помощи. Единственный след, который оставила после себя Акира. А может, я запутался и ее вовсе не существует. Столько вариантов. Я вспоминаю, что Джерри верит в бесчисленное множество реальностей, и спрашиваю себя, не обнаружим ли мы однажды, что сказочники – на самом деле мистики, способные заглянуть в окружающие нас альтернативные миры. Но перебирая варианты этой сказки, сказки об Аскалон, я не могу придумать счастливой концовки. Потому что в этой песне я вижу красное и слышу смерть. Ребенок убит.
Удивляясь самому себе, я плачу, зарываясь лицом в гладкие простыни, чтобы Джерри не услышала из соседней комнаты. Я оплакиваю своего непоправимо изломанного отца. Плачу о покинувших меня первой жене и ребенке. Плачу о мертвых, похороненных в морской глубине. Я заливаюсь слезами на много атмосфер, ухожу на глубину от ужасной песни. Я плачу по Акире, по ее дочери – первой Аскалон. Я изливаю горе в пятна на простыне – они высохнут и исчезнут. А теперь нужно собраться: снова и снова прослушать эту песню, уже без слезного тумана, который мешает ухватить ключ, который наверняка есть. Я воздам должное последней воле Акиры. Я найду ее дочь, если такая есть, и расскажу ей, что ее мать сожалела. Затаив дыхание, я влезаю в пенокомбинезон и сменяю синий цвет на черный. Пристегиваю кобуры, кармашки, сую ноги в таби со стальными носками. Опутываю лодыжки ремешками. И подхожу к спальне Джерри, чтобы наскоро попрощаться. Я бы рад рассказать ей про песню, но это, как и все прочее, слишком похоже на сумасшествие. Меня заставили бы пересмотреть, а может и переоценить все дела, над которыми мне довелось работать. И ни на мгновенье мне не поверят.
И тут я вижу зеленые облачка – как пар дыхания, толчками пробивающегося из-под двери. Я замираю, сердце стучит как барабан. Жива ли Джерри? Я вытаскиваю нож. Я распахиваю дверь, врываюсь в спальню. Джерри садится на кровати.
– Какого черта?
Она смотрит на нож у меня в руке.
Я оглядываюсь на дверь. Зеленые пряди сворачиваются, тянутся мимо меня к Джерри, а та смотрит на меня как на сумасшедшего.
– Убери, – говорит она.
– Ты знакома с ней много лет, – говорю я. – Вы вместе учились. Что тебе известно?
– Какого черта? Ты из ума выжил? Убери нож!
Я делаю шаг к ее кровати. Моя рука сама собой охватывает ее горло. Рука – или ее шея – светится зеленью. Не пойму, шея или рука. Я не сжимаю пальцев.
– Говори правду!
– Ты после смерти Акиры сам не свой, – говорит Джерри. – Остановись!
– Ты что-то знаешь, – говорю я. – Скажи.
– Я всегда была тебе другом, – говорит она. – Не обманывала. Лжецов ищи в другом месте. – Она отрывает мои пальцы от горла и встает. И дает мне пощечину. Сильную.
– Однажды она сказала, что лучше бы ты меня убил.
Я качаю головой.
– Об этом она никогда бы не попросила. А я никогда бы не согласился.
– Однако вот он ты: в одной руке нож, другая держит меня за глотку. Тебе не впервой было бы убивать для нее, верно? – спрашивает Джерри.
– Я выполнял свою работу. Защищал ее.
– Только защищал? – шепчет она.
– Да. Каждый раз. А теперь рассказывай про ее дочь.
Она ошеломленно молчит. Потом, развернувшись, берет с тумбочки черную шаль, набрасывает на плечи.
– Не понимаю, о чем ты говоришь, – произносит она. – А теперь убирайся.
Я бросаю взгляд на ее ИЭ – он не сводит с меня глаз.
– Я пока не отправляла записи, но отправлю, – говорит Джерри.
Я направляюсь к двери.
– Болван, – говорит она. – Она все эти годы тебя использовала, как всех и каждого. Она не то, что ты думаешь.
Я поворачиваю обратно.
– Она меня спасла. Я мечтал покончить с этим дерьмовым миром, а она меня вытащила и спасла.
Джерри гнусно усмехается.
– Тебе ни за что не понять, да? Никого она не спасала. Просто она научила тебя снова чувствовать себя живым.
Мне хочется вернуться к ней, вбить кулак в солнечное сплетение, но зелень пропала, и я понимаю, что намерение иссякло. Я вылетаю за дверь. Осталась только красная песня, и она уводит меня по коридору к входной двери.
…Дочь, та, которая мною предана.
Отыщи ее и скажи от меня: извини.
С каждым шагом я все яснее понимаю, какое это безумие. Сама мысль, что я, один я, единственный, кто слышит, чует, видит. Псих. Астролог, охотник за привидениями. Чего никто не поймет, чему никто не поверит – это как мне хочется ошибиться. Всегда хотелось ошибиться. Я не мечтал всеми чувствами быть привязанным к смертям и убийствам. Зрение нужно людям ровно настолько, чтобы не спотыкаться. Кто видит больше, несчастлив. Я не верю ни в эктоплазму, ни в Санта-Клауса, ни в перевоплощение, ни в Ци. Но что я вижу, то вижу. И верю, бесспорно доказано одно: только неизвестному нет конца. А значит, никто, и я в том числе, не знает всего, и мои способности, даже самые необъяснимые, возможны.
Мне стыдно, что я оставил Джерри напуганной и сердитой. Она права. Она всегда была мне другом. Может, права и в другом – что Акира меня не спасала, а просто заставила почувствовать себя живым.
Я делаю последний шаг к двери и готовлюсь демонстративно распахнуть ее настежь. Не знаю зачем. Но, еще не коснувшись дверной ручки, я слышу за спиной песню. Я оборачиваюсь. Звук слабый. И исходит он от скульптуры Джерри, которая сейчас изображает луч Аскалон, пронзающий сердце Сэссё-сэки. В уши мне врывается аккорд красных нот, и песня смолкает. Скульптура вздрагивает и меняется. Теперь это девочка в красном свитере – та, с картины. Она стоит ко мне спиной.
– Она меня убила, – бормочет она, – но я еще здесь.
Скульптура становится прежней, теперь она изображает Гудини.
Мне хочется вернуться к Джерри и вытрясти из нее правду. Но как знать, она уже могла вызвать полицию. Или поджидает меня с карманной пушкой, которую держит в ящике прикроватной тумбочки.
Я залезаю в амфиб и улетаю. Пробую вызвать Джерри. Уверяю себя, будто хочу извиниться. Но возможно, мне все еще хочется ее поджарить. Не отвечает. Не стану ее винить, если она меня заблокировала. Солнце еще не встало. Утром попробую еще раз.