Страница 17 из 83
8
Джерри Колдуэлл – чуткое и творческое существо, застрявшее в династии Больших Денег, приобретенных неустанным напором, здравомыслием, скупердяйством и отсутствием воображения. Не то чтобы они не уважали воображение. Они даже признают его составной частью успеха, но только для наемных работников. У рычагов управления фантазиям места нет. Так что, хоть Джерри и проделала все, что положено: закончила лучшую школу, получила какую надо степень, заняла подходящий пост в компании – на передачу скипетра ей надеяться не приходилось. Она любила писать маслом и интересовалась квантовой физикой. Отец любил ее всей душой и даже восхищался, но рассчитал, что мечтательнице, которая не признает сей мир единственной реальностью, нельзя доверить корпорацию на несчетные миллиарды долларов. Когда Акира взяла Джерри на работу, а отцу не позволила поучаствовать в спасении мира, старику пришлось тяжело. Как прилетит в челюсть двойной хук с левой, поймешь, что и от воображения бывает польза.
Я захожу к Джерри. Драпировки, обивки, диванчики, верстаки. На этой неделе она предпочитает черный и розовое золото. Стены увешаны картинами, полотнами. Большая их часть бесценна, а некоторые могут быть написаны ею, но не различишь, какие где, потому что ее картины запрятаны среди безвестных шедевров. Я всегда подозревал, что ее авторству принадлежит та, в нише, где маленькие девочки играют под огромным деревом. Всем вроде бы весело, кроме той, что стоит спиной, в желтовато-бежевом свитере. Свитер, конечно, на самом деле красный – просто мне этого не видно. Сейчас, проходя мимо этой картины, я гадаю, почему она всегда казалась мне личной. Может, потому, что я немного разбираюсь в искусстве и иначе должен был узнать художника. Или потому, что на холсте нет подписи. Мне хотелось знать, какое лицо у девочки в красном, о чем она думает, пока подружки веселятся. Я как-то спросил об этом у Джерри, а она ответила, что если я не отличаю случайной мазни от шедевра, может, эта мазня и есть шедевр, ожидающий признания. Не того ли ждет и девочка в красном свитере?
Посередине комнаты я вижу работу, над которой Джерри трудится не первый год – размышление на тему, что делает человека или вещь предметом культа. В наше время неподвижное искусство никому не интересно, так что она ваяет цифровую скульптуру, преображающую трехмерных кумиров из одного в другой: из Мерилин Монро в Супер Марио и дальше в Бенджамина Франклина, запускающего змея к Троянскому коню. Это произведение вопрошает, почему столь немногих запомнили и так многих забыли. Под конец скульптура преображается из Жемчужины Лао-цзы в первый Аскалон, устремляющий наконечник могучего светового копья к астероиду Сэссё-сэки – странному аттрактору этого оружия.
Вошедшая в комнату Джерри и сама выглядит предметом культа. Пенокостюмов она не признает, как любую практичную и неприметную одежду. Джерри всегда одевается так, будто собралась в цифро-оперную ложу на глубине 150 атмосфер. Сейчас она, как и вся обстановка, в черном с розовым золотом. Ее красота из тех, что внушают не вожделение, а благоговение. В руках у нее два бокала, один вручает мне. Останавливается рядом, и мы вместе созерцаем ее скульптуру. Сейчас это одетый в свои цепи Гудини, за ним появляется гробница царя Тута.
– А ты знаешь, что царь Тут умер девятилетним? – спрашивает Джерри – Он ничего важного совершить не успел. Кумиром его сделала внешность.
Я киваю. Король Артур извлекает из камня Экскалибур. Этого я еще не видел. Она потому так долго и возится, что дело это бесконечное – одних кумиров добавляет, других убирает. Два года назад еще была музыка. Теперь ее нет. Появляются Инь и Ян – эти, одни из немногих, держатся с самого начала.
– Я сказала Сабрине, что ты здесь, – говорит Джерри. – Муж из тебя никудышный.
– Знаю, – признаю я. – Акиры у тебя нет?
– Не думаю, что ее запомнят, – говорит Джерри. – Вот Аскалон – да.
Мы чокаемся бокалами, не глядя друг на друга.
– Эйнштейна запомнили, – говорю я. Мы делаем по глотку.
– А Планка – нет. Эйнштейна запомнили по безумной белой шевелюре. Напомни, кстати, как зовут твою дочку?
И верно…
– Ты всегда ее ненавидела.
– Не всегда, – говорит она.
– Ну, большей частью.
– Она была такой стервой.
Я оборачиваюсь.
– А что? – ощетинивается она. – Именно о мертвых и надо говорить плохое. Им уже все равно.
Я делаю глоток.
– Я не так глуп, чтобы спорить с адвокатом.
Она оглядывает меня, от пальцев ног до волос.
– Ужасно выглядишь. Ты бросил ходить в клинику?
Я вспоминаю Акиру с ее АМФ-капсулой. И вижу, как части ее тела сползают на пол. Не скоро я смогу снова зайти в клинику и лечь в такую капсулу.
– С какого-то момента становится слишком хлопотно хорошо выглядеть, хорошо себя чувствовать и вообще жить.
Джерри смеется.
– А еще что?
– Пожалуй, что ничего.
– Ты рассуждаешь, как депрессивный подросток в экзистенциальном кризисе, – язвит она.
– Бьешь ниже пояса, – говорю я. – Совсем недавно такого видел. Молоденького. Синего и с хвостом.
Она собирается что-то сказать, но прикусывает язык. Забирает у меня бокал и направляется к бару.
– Спасибо, что меня пустила, – говорю я.
– Оставайся, сколько захочешь. При одном условии – завтра позвони Сабрине.
– Договорились.
– Вот она мне всегда нравилась, – говорит Джерри, наполняя бокалы. – Я знаю, каково всю молодость о чем-то мечтать, убиваться ради этого, а потом потерять. Это мучительно. Я понимаю, что значит быть ненужной. Знаешь, в чем твоя беда?
Джерри часто начинает разговор с этого вопроса. Я уже привык не обижаться. Она честно старается быть хорошей.
– Которая? – спрашиваю я.
Джерри, улыбнувшись, протягивает мне полный бокал.
– У тебя в жизни не было ни одного зрелищного провала. Вот ты и вляпываешься раз за разом.
Я беру бокал. Были у меня зрелищные провалы. Бывшие жены и дети тоже идут в счет. А сегодня я провалился с Акирой. Но об этом я молчу, и мы чокаемся.
– За что и выпьем, – говорю я.
Мы пьем до дна.
– Виски и война, – говорит Джерри, – всегда в моде.
– Войн не бывало со времен Сэссё-сэки.
– Война идет всегда. Просто иногда невидимая.