Страница 92 из 136
Небеса и земля
Необъятны, но тоже не вечны;
Только скорбь и печаль,
Только скорбь и печаль бесконечны
[207]
[Су Ши (1037–1101, династия Сун, династия Северная Сун). «В мире много тоски…». Перевод Л. Е. Черкасского.]
, –
крутились в голове старинные строки, и Ючжэню стоило огромного труда не показать Цзисину своих истинных чувств. Ему хватит и собственной печали, будет ли ему дело до слез далекого предка? Но отмахнуться от помощи нуждающемуся Ючжэнь никогда не мог. Потому и пошел с ним, и лишь образ сада в том, что осталось от его души, помогал держать вместе беспокойную энергию. Он и сам был этим садом – уничтоженным временем, стертым почти до основания, без родного голоса и лица. И все же отличные понятия этой изменившейся реальности занимали место среди карпов в обмелевшем пруду, сведения о неслучившемся с ним прошлом ложились свежими строками на истершиеся мраморные таблички, а новые знакомые пополняли ряды призрачных гостей в садовых тенях, наполняя цветники подобием жизни.
Ючжэнь мало понимал, что происходит с его сознанием. Пугали и новые способности – но он мог кому-то помочь, и эта нехитрая радость восходила зарей над поднимающими головы цветами.
Сестра Цзисина Линлань, наследница клана Жемчужного Дельфина Янь Инцзы, наследница клана Черной Черепахи Чжао Шахэ и ее двоюродный брат Чжао Чэньшэ – росчерки туши, пронизанная солнцем морская вода, вздохи ветра над пустыней и новые записи на табличках в его саду, отпечатки их энергии, следы которой он видел на всем их пути, коснувшись ее лишь раз. Дотронувшись до вместилища знаний в архиве У Минъюэ, он с трудом удержал себя в видимом облике – таким обильным и внезапным было запечатление этих знаний где-то в самой его сути. А потом было землетрясение у реки, и огромный мост качался над водной бездной, и Ючжэнь видел разорванное течение ци в этом месте, видел черные вихри – сотни неслучившихся смертей, и не мог не потянуться, не ухватить расползающиеся потоки ци, не скрепить их собственными силами, всем собой, всей своей верой, что еще оставалась в нем… и мост выстоял. Чужие радость и облегчение, искренняя благодарность Небесам, пусть и безадресная в большинстве случаев, коснулись и его, затерялись яркими силуэтами карпов в пруду его внутреннего сада, напитали то немногое, что еще оставалось у Ючжэня от самого себя. Наверное, только это и удержало его в прежнем облике и даже в рассудке. Он обратил самое себя – в помощь. Такой была его суть в те годы, что потерялись в бушующем времени, такой она стала и теперь. Он вновь – не жил, не дышал, но – полнился самоотверженностью, как полнится водой река под неостановимым небесным плачем, давал ей себя поглотить.
Он не знал, что впереди его ждет испытание еще сложнее. Он думал, что истинные испытания для него теперь позади.
Сначала его подхватила и понесла волна ци, едва Чжао Шахэ пробудила свое Теневое зеркало: он откуда-то знал все, что она скажет и сделает, знал и имя этого удивительного артефакта. Ее энергетический двойник-юаньин, яркий и сильный, повел Ючжэня сквозь сияющие лабиринты зазеркалья. Проходы отражались друг в друге, множились, опрокидывались сами в себя, а они с Шахэ ступали по натянутым над миром сияющим струнам, и Ючжэнь одновременно чувствовал и запах дождя, и аромат цветущего персика, слышал журчание реки и шелест гуляющего в травах ветра, видел с невообразимой высоты смутно знакомую горную долину и укромный грот, окутанный серебристым сиянием, – будто у него под ногами вновь было лезвие меча, а в руках – живое тепло той, что везла его много раз на этом мече… Перед глазами встало нежное лицо, которое он знал теперь лучше собственного, с упрямо сжатыми губами; оно дрогнуло, едва уловимо меняя черты, но оставаясь прежним. Он узнал бы его из тысячи: в обрамлении белой траурной вуали или обласканное вольно вьющимися по ветру прядями; оно было последним, что он видел тогда, много жизней назад, прямо перед тем, как божественный свет забрал у него тело и память, прямо после того, как Водный Дракон ответил на его молитву, обещая заклинателям милосердие и защиту…
Он смутно осознавал, что было дальше. Из последних сил попрощался с Шахэ и другими гостями, благодаря за участие, и вышагнул из материального мира в переплетение ци, хранящей память обо всем ушедшем, – прямо туда, куда звали его призрачное звучание флейты дицзы и отблески серебра на черном шелке. Она подвязывала волосы черной с серебром лентой, а еще умела играть на флейте так, что сказка о Деве Заката и Хозяине Рассвета, которую он однажды рассказал ей в пути, обретала плоть и кровь, и казалось, что один из двух дней в году, когда возможна их встреча, уже наступил.
Он не верил – он впервые боялся верить, пусть вера была единственным, что теперь у него осталось.
Он воплотился в глубоких сумерках на берегу Тунтяньхэ, много дальше от моста, который удержал не так давно. Здесь река не бежала вперед, неся на себе корабли и товары, – тихо струилась, сонно касаясь низкого берега, и серебристые ивы склонились над водой, будто рассказывали ей свои сны.
Она стояла у самой воды, тонкая, обманчиво хрупкая в странном белом плаще с белым же заплечным мешком: он поискал в памяти слово – «рюкзак». Покоился в небрежно сжатой ладони меч в простых ножнах, а в скромно убранных волосах среди серебра и тьмы виднелись нежные алые цветы дикой сливы мэйхуа – живые и не думающие увядать, несмотря на несоответствие времени года.
Она обернулась сразу же, словно ждала его прихода, и за несколько шагов преодолела расстояние между ними. И если бы он не узнал ее ранее, то узнал бы теперь – эту вольную, непредсказуемую энергию, эту стремительную походку, – и свои-чужие губы, отвыкшие звать по именам давно ушедших и потерянных, сами шевельнулись, сами разомкнулись еще до того, как он взглянул в такие забытые, но знакомые до последней звезды глаза:
– Цю Сюхуа…
Она изменилась. Лицо осталось прежним, пусть черты его стали мягче, сгладились, точно речная галька, но лишь часть серебра в волосах принадлежала вышитой ленте, другая же говорила о прожитых годах. Время отметило ее волосы и еще ее глаза, из которых на Ючжэня смотрели все минувшие с мига их разлуки века. «Сколько же прошло лет?» – спросил он себя, вспоминая все добытые сведения, и вдруг ужаснулся, вздрогнул. А она улыбалась широко и радостно, и глаза блестели от близких слез.