Страница 91 из 136
В этом новом мире многое осталось прежним, но многое и изменилось. Ючжэнь ощущал слабое течение ци вокруг – куда слабее, чем он помнил по своему прошлому; на место маленьким городкам и затерянным в горах и холмах поселениям пришли города из стекла и стали, и параллельно с потоками ци окружающее пронизывали странные нити, слабо пульсирующие в странном ритме. Ючжэнь из любопытства прикоснулся к одной и отшатнулся, пораженный обилием сведений, которые неслись по нити с ужасающей скоростью. Его словно прошило ударом молнии. Люди научились строить башни, позволяющие подняться к звездам, и передавать сведения мгновенно, без помощи гонцов и почтовых птиц – не значит ли это, что все они стали совершенствующимися?
Оказалось, вовсе не значит. Будь они все заклинателями, течение энергий ощущалось бы иначе, а так… Ючжэнь сосредоточился и уловил потоки ци, слабо текущие вокруг: нефритово-зеленые и цвета морской волны с юго-востока и северо-востока – значит, кланы Янь Цзи и У Минъюэ уцелели; серебристо-желтые с северо-запада – значит, цел и клан Чжао Ляо… а дальше – пустота, непонятная и оттого еще более пугающая. Ючжэнь отчетливо помнил, как после битвы с чудовищной огненной птицей, погубившей и искалечившей многих заклинателей, он воззвал к самому Водному Дракону Шуйлуну, пробудившему мир, прося у него милости для совершенствующихся; помнил, как стал проводником ци от возносивших молитвы кланов и как сам Шуйлун спустился к нему… Его просьба была удовлетворена, и ради этого стоило пожертвовать последним, что связывало его с земным миром. Ни следа не осталось более от его души по, лишь хунь, соприкоснувшаяся с божественным, еще не развеялась, еще помнила, переродившись во что-то совсем иное. И это иное не ощущало присутствия оставшихся четырех кланов.
Значит, яростное золотое наследие Вэй Далян, лазурные волны музыки Хань Ин, неудержимое пламя Чу Юн и прохладная белизна Цинь Сяньян – все исчезло, растворилось в прошлом?
Сколько же прошло времени?
Сколько же он спал?
Призрачный след от умолкнувшей мелодии еще дрожал среди потоков ци, не спеша развеиваться, указывая путь, и Ючжэнь пошел по нему. Сделал будто всего шаг – и уже оказался на странной узкой лестнице с крутыми ступенями, перед дверью из странного же блестящего материала. На стук вышел молодой человек, и след от мелодии скользнул прямо ему в сердце и там истаял. Взамен Ючжэнь ощутил иную нить, нить кровных уз, прочнее иных оков привязавшую его к этому юноше. Да, юноше – пусть годами он явно был старше того Ючжэня, который когда-то шагнул в горный грот для встречи с богами, но от нынешнего Ючжэня его отделяли столетия.
После неловкого знакомства и попыток доказать, что гость не тот, за кого себя выдает, Си Цзисин сломался, измученный долгой болью от потери друга и напрасной надеждой на его возвращение; и Ючжэнь, уложив его в кровать и ухаживая за ним, как предписывали правила монастыря Тяньбаожэнь и его собственное сердце, изо всех сил старался думать лишь о сострадании и добродетели. «Человеку естественно творить добро, ибо невозможно терпеть страдания других, – повторял он про себя. – Через укрепление энергии ци и характера человек способен стать воистину храбрым и достичь гармонии со своим разумным сердцем-синь
[204]
[Синь (кит. , xīn, «сердце/разум») – категория традиционной китайской философии. Словарные значения – «сердце», «психика», «сердцевина», «субъективное», «дух», «сознание». Обозначает не только орган как средоточие сознания и психических возможностей, в том числе чувств и воли, но и сердцевину, квинтэссенцию любой вещи, живой и неживой, в том числе человека, а также функцию сознания, психики и познания.]
, а через него – со Вселенной…»
[205]
[Отсылка к философии Мэн-цзы, который считал, что в природе человека творить добро. Мэн-цзы, исходя из веры в четыре естественные склонности (сострадание, стыд, скромность и представление о добре и зле), особо ценил благородные чувства, восходящие к неподдельной потребности в совершении благодеяния. Он полагал, что через укрепление жизненной энергии ци, храбрости и характера человек может усилить свои благие намерения, не поддаваться тревогам, исходящим от дум и сердца (синь), и достигнуть гармонии со Вселенной. (Цитируется по: Найт С. Китайская литература. Наикратчайшее введение / Пер. К. Батыгина. СПб.: Библиороссика, 2024. 182 с.)]
Но когда Цзисин уснул и Ючжэнь остался наедине с собой, то почти ощутил себя на грани: вернувшаяся полностью память о том, кем он был, что было им, грозила захлестнуть мощным потоком.
Как иронично, что его потомок из рода Си носит имя «память». Как иронично и безжалостно.
Жили-были когда-то четверо братьев. Старший стал заклинателем, второй торговцем, третий чиновником, самый младший – монахом. Хорошее начало для сказки, Ючжэнь бы и сам не отказался ее послушать… не будь он одним из героев. Всякая сказка хороша, всякая легенда услаждает слух и разум, покуда не оказываешься внутри – ее неотъемлемой частью, ее кровью и плотью. Всякая легенда хороша, но каждая имеет конец, ту границу, которую не преодолеть ни одному герою, как бы он ни был хорош, границу, за которой одна история сменяется другой. Но Ючжэнь преодолел, а другие – нет. И те нити, что связывали его воедино с братьями, вшивали в тело истории, – лопнули, хлестнув кнутами по коже. Он остался – оторванной рукою без тела, незрячим глазом, замолкшим навек языком. Нет друзей, нет братьев, нет той, что могла бы стать больше и того и другого, есть лишь пустота и одиночество, черное, как беззвездная ночь. Они не встретятся более никогда.
Возместит ли хоть как-то его нынешняя боль ту, что испытали Сяньцзань и Иши, когда следом за Шоуцзю и он не вернулся домой?
Вспоминали ли они его добрым словом?
О Дракон и Феникс, пусть хотя бы их жизнь прошла и окончилась без иных тревог и печалей!..
Как горько, что единственным добрым напоминанием о себе, которое оставил им сяоди
[206]
[Сяоди – обращение к самому младшему брату. Здесь Ючжэнь говорит о себе.]
, стал сад в поместье Си, приведенный в порядок его руками. Стоило закрыть глаза – и перед внутренним взором вставали побеленные стены, на которые кружевом ложились тени от листьев, нежные гроздья глицинии, мандариново-яркие карпы в пруду и мраморные таблички с бессмертными стихами. Поместья наверняка уже нет, как нет и сада, – так зачем же он сам все еще существует в этом мире?
В мире много тоски,
Но ничто не сравнится, поверьте,
С тяжкой болью разлук,
С неизбежностью горя и смерти.