Страница 90 из 136
Интерлюдия. Бесконечно как небо, незыблемо как земля[202][Дословный перевод чэнъюя в значении «на веки вечные, во веки веков».]
Интерлюдия. Бесконечно как небо, незыблемо как земля
[202]
[Дословный перевод чэнъюя в значении «на веки вечные, во веки веков».]
Все это время ему снился сон. Зыбкий и неясный, как все сны, но в то же время осязаемый и плотный, как жизнь наяву.
Как жизнь, которая у него была когда-то. Как жизнь, которой у него никогда не будет.
Или никогда и не было?
А может, он и вовсе не спал? Закрывай глаза, не закрывай – мир не терял своей четкости, лица касалось благоухание цветов, волос – нежное дыхание ветра, ноги по щиколотку тонули в густой свежей траве; но на краю зрения перетекали, переливались синие водные кольца, и горизонт то раздвигался в бесконечность, то сужался до узкой тропинки.
Она вилась прихотливыми изгибами, и вокруг разливался свет, как ясным днем, но не было видно ни солнца, ни луны, будто свет этот исходил отовсюду, будто светился сам путник, затерявшийся в пространстве сна.
Будто светом исходила его душа, единение хунь и по
[203]
[Души хунь и по – части единой души человека в представлении даосов. После смерти души хунь образуют дух шэнь, который отправляется на небо и впоследствии растворяется в воздухе, а души по образуют дух гуй, который отправляется под землю к Желтому источнику, где и угасает. Если гуй не упокоился как следует, из него получается демон (бес), вредящий живым.]
. Будто хунь уже готова была вырваться из тела и раствориться в ци, пронизывающей мир.
Интересно, в мире снов тоже есть ци?
Ему снилась река, широкая и ленивая. В зарослях бамбука на берегу нежился дракон с небесно-синей чешуей, то сжимая, то распуская кольца сильного тела, а возле него притворялась камнем чернопанцирная черепаха, вся будто исчерченная письменами на древнем, забытом языке.
Он не узнавал ни знаки, ни язык. Подобрав обломанный стебель бамбука, пробовал повторить надпись с панциря, но потом отвлекся, и на песке вышли бездумные черты и линии. Не написать ли свое имя? Это же так просто: квадратик, похожий на домик, к нему примыкает «вечность»… Однако палочка выскользнула из ослабевших от внезапной головной боли пальцев. Какой же был последний знак?
Нет, не вспомнить. Что ж, во сне бывает. Ничего, вот он проснется – и все вспомнит. Палочку надо забрать с собой, пригодится.
Ему снилась золотая степь, будто прыгнувшая в глаза за очередным поворотом тропинки. В густой траве, мерно колышущейся под ветром, величественно вышагивал большой журавль, а в небе кружила огненная птица. Неужели сама Огненный Феникс? Он прищурился, но разглядеть не смог: силуэт птицы дрожал, как марево над открытым очагом, – не уловить, не разобрать.
Он поднял золотистое журавлиное перо, лежащее на тропе, – и степь сменилась морским берегом, словно страницу перелистнули. Под ногами оказалась выглаженная водой и ветрами скала, а впереди шумело море. В прозрачно-зеленоватых волнах играл дельфин, и шкура его испускала нежное сияние, а вокруг носилась, выпрыгивая следом из воды, удивительная рыба с трепещущими веерами-плавниками. Вот дельфин как-то особенно сильно взмахнул мощным хвостом – и на берег с волной выплыла крупная жемчужина.
Он выложил в ряд перед собой все собранные предметы: бамбуковую палочку, журавлиное перо и жемчужину; они походили на незаконченную надпись, словно обрывки еще одного сна. Кажется, бамбук рос в саду родительского дома… но там точно не водились журавли, а на море он и не был ни разу. Или был?..
Говорят, сны посылаются богами как отдых простым людям, как испытание совершенствующимся и как смутные видения будущего тем, в ком спит пророческий дар. Какая мудрая мысль, надо обязательно записать после пробуждения. Но сначала лучше еще немного отдохнуть…
Он свернулся на теплых камнях, подложив руку под голову; шум моря исчез, вокруг уютно встали стены детской комнаты, плечи укрыло легкое одеяло, и чья-то ласковая рука взъерошила волосы.
Он вспомнит… Он обязательно вспомнит, где этот дом и кто укладывал его спать… Вот только надо отдохнуть.
Этот сон длился и длился, не желая отпускать из своих цепких объятий, повторялся, закручивался сам в себя, скрывая пройденное время, пока однажды не был прерван дрожащей мелодией гуциня. Она все пыталась оборваться, изломанная, отчаянная, но каждый умирающий звук опирался на следующий, они подхватывали, поддерживали друг друга, и мелодия разворачивалась дальше, как дорога, по которой надо было пойти. Обязательно надо, ведь его так звали…
И спящий проснулся.
Проснулся Си Ючжэнь.
Он был нужен кому-то, так сильно нужен. Кому-то близкому, связанному с ним узами родства, узами крови. Этот кто-то нашел способ достучаться до него, выдернуть в материальный мир то, что осталось от его души.
Кто-то из его братьев? Заботливый самоотверженный Сяньцзань, взявший на себя ответственность за семейное дело и заменивший младшим братьям отца? Строгий, сдержанный Иши, усердно учившийся, чтобы сдать экзамены и стать опорой семье? Или неистовый, упрямый Шоуцзю, бросивший родных и отказавшийся от предначертанной судьбы ради возможности стать заклинателем?
Собрать себя из лучей света, воплотиться в материальном мире поначалу было сложно. Пришлось вспомнить, каким должно быть тело, для чего нужны руки и ноги, как выглядит он сам. К моменту, когда его ступни коснулись твердой земли, Ючжэнь уже понял, что его земное тело утрачено безвозвратно: то, что он смог собрать и воплотить, лишь память души, не более. И что память эта – эфемерна. Лицо, что сшил он себе из обрывков снов, рассыпавшихся рябью отражений, даже ощущалось маской, тенью, призраком былого. Ему не нужно было зеркало, чтобы видеть: оно неуловимо иное, не то. Дело в изгибе носа? В разлете бровей? Оттенке кожи? Он не знал. Знал ли он теперь хоть что-нибудь о себе? Кто он? Си Ючжэнь в облике незнакомца, растворившийся во времени и потоках энергии. Где теперь грань между ними и им?
Ответов не было. Ясным казалось лишь одно: дни, отмеренные ему когда-то в человеческой жизни, ушли навсегда.