Страница 55 из 136
И в школе, и уже в консерватории ему не раз говорили, что его голос способен превзойти утреннюю зарю, как у самых выдающихся певцов древности, например у Цзинь Шао, который мог голосом останавливать бег облаков в небе, или у Чэн Цзюньлань, которую прилетали послушать певчие птицы со всех окрестностей. Обычно, правда, добавляли что-то вроде «необходимо учиться, чтобы раскрыть талант» или «конечно же, после должного обучения», но хвалили всегда, и Ши Линь к этому привык. Однако Тяньху удивил его и тут.
Когда песня закончилась, он прижал струны рукой, смиряя затихающий звон, и задумчиво проговорил:
– Знаешь, А-Линь, ты съел не только траву с горы Шэдошань, но еще и траву юймэйжэнь, которая понимает музыку. Пока ты пел, я думал о том, как бы мог исполнить эту песню сам, и не нашел, к чему придраться.
Его глаза странно мерцали – скорее безумные, чем просто шальные. Зрачки почти сливались с темной радужкой. На Ши Линя смотрела бездна, глухая степная ночь с пылающими в ее глуби кострами – одна искра, и вспыхнет сухая трава. Он испугался – на пару мгновений. Потом пришло осознание: не его одного, Ши Линя, влечет музыка, не для него одного все эти стихи, и ноты, и слова, и звуки – величайшая драгоценность.
Он, Тяньху, был таким же.
– Я знаю, какую тему нам взять для проекта, – сказал Ши Линь вслух. – «Особенности перевода нотной записи гунчэпу в пятилинейную тактовую нотацию». Ты как следует выучишь современный способ записи музыки, а я смогу прочесть книги, подобные этой. Ты же сыграешь еще, если мы найдем что-то интересное?
– Если ты споешь, – согласно кивнул Тяньху.
Сотрудничество оказалось весьма плодотворным. Ши Линь научился читать старинные способы записи музыки и обнаружил, что если соединить присущее родному языку смысловое интонирование со свойственным западным государствам интонированием эмоциональным, то можно добиться большей выразительности и большего разнообразия в звучании. А знакомство с новыми примерами цы укрепило его во мнении, что это вершина единства музыки и слова в национальном искусстве и что несколько музыкальных интерпретаций одного и того же текста – не невиданное кощунство, а лишь способ раскрыть все его грани. Практики совершенствования он тоже не забросил, пусть выделять на них время стало еще сложнее, – и в какой-то момент с удивлением осознал, как быстро растет его духовный уровень благодаря их музыкальным экспериментам.
Вэй Тяньху же окончательно освоил пятилинейную тактовую нотацию и загорелся желанием расшифровывать каждую попадавшую ему в руки старинную мелодию, желая вернуть ей заслуженное внимание публики.
А когда Ши Линь пожаловался, что не все мелодии древности сохранились и он не может понять, как петь написанные под них стихи в жанре цы, тот начал сочинять и свое – сначала в помощь другу, потом и просто так.
– Почему ты так увлечен древностью, А-Ху? – спросил его как-то Ши Линь. – Понимаю, от меня такой вопрос звучит странно, но все же. В школьные годы многие дразнили меня, считая слишком устремленным в прошлое, однако тут ты меня обошел. В чем же причина? Ты ведь не будешь отрицать, что тот же нотный стан куда удобнее и проще столбиков в гунчэпу? Да и в самом деле – кого сейчас можно надеяться заинтересовать древностью?
Тяньху взглянул на него почти обиженно:
– Людям свойственно пренебрегать прошлым, когда дело доходит до достижений настоящего и будущего. Кому-то старинное звучание кажется слишком простым и безыскусным – но ведь это не так! Ладно не заклинатели – но нам-то с тобой должна быть очевидна взаимосвязь духовного развития и музыки! Разве ты не чувствуешь изменений в себе? А ведь мы играем с тобой все подряд, не обращая внимания на инструменты! Думаешь, у каждого клана появились свои без причины, без учета их разного влияния на ци? Если да, то ты непроходимо глуп!
Ши Линь примирительно поднял руки, но все же возразил:
– Да, я чувствую. Однако нет убедительных доказательств, что музыка определяет совершенствование. Конечно, философы считают, что человек с рождения способен воспринимать музыку и даже испытывает в ней потребность и что она может влиять на нас, приближая к небесной гармонии. Но как бы нам того ни хотелось – мы живем в настоящем. Времена изменились, люди тоже, не говоря уже о заклинателях. Ты же не считаешь, что нужно пренебречь развитием, допустим, медицины и лечить людей способами столетней древности, даже будь то сборник мелодий для циня?
– Может, эти доказательства просто не сохранились. Или кто-то усиленно скрывает их до сих пор, – Тяньху упрямо мотнул головой, его глаза возбужденно горели. – Я вот встречал упоминания о мелодии, способной призвать стаю журавлей, которые начинали печально кричать и танцевать. Или о мелодии, способной подарить тому, кто ее услышит, бессмертие – если уж мы говорим о самосовершенствовании. Ты представляешь, какие сокровища скрываются на страницах древних рукописей? Боги, как же я жалею, что у Цинь Фэйсюй нет своего хранилища! Лишь разрозненные семьи, остатки некогда великих кланов…
Это тоже жило в нем: тоска по прошлому, не просто по наследию, а по месту, которое он мог бы назвать своим. Ши Линь, не носивший фамилию ни одного из кланов, понимал это смутно, но девиз Вэй Далян «Один путь, один ветер»
[146]
[Обыгрывается чэнъюй «один путь и тот же ветер» – образно о единомышленниках, людях одного толка.]
отзывался в душе странной грустью. И грустно было от осознания, что земли, над которой когда-то носились эти вольные ветра, больше нет.
Однажды Тяньху показал ему снимки того наследия, что удалось сохранить в семье за минувшие годы: меч-цзянь с треснувшим клинком («Заменить не получается, там хитрое крепление у рукояти, так что решили оставить как есть»), изысканный золотой браслет с янтарем и жемчугом – скорее женский по стилю, но широкий и массивный, как на мужскую руку; мелочовку вроде курильницы, тушечницы и пары амулетов – и свиток. Чей-то дневник или личное письмо, сложно было сказать.